— Отмените, — потребовал Борис значительно более твердым голосом.

— Но, ваша милость…

— Отмените!

Управляющий сделал знак девушке, и она выбежала за дверь. Сиверский достал из шкафчика на гнутых ножках хрустальный графин, налил воды в бокал с портретом белокурой красавицы, подал Борису. Тот приподнялся, выпил большими глотками, вернул бокал управляющему и сел.

— Вам бы полежать, Владимир Андреевич, — заботливо сказал Сиверский.

— Ничего, спасибо… Мне лучше, я… Переутомился, вот и все. Только… Пустота какая-то внутри. Ничего не узнаю. Где я?

— О, Господи, Боже мой!

— Успокойтесь, Павел Петрович. Просто ответьте, и все встанет на свои места. Я не сошел с ума, это временное последствие обморока. Так бывает.

— Вы в вашем замке, Владимир Андреевич. В Нимандштайне.

— В Ниманд… Ах, ну да, конечно.

Изобразив усилие, Борис встал, подошел к окну и отодвинул портьеру. Он увидел внизу парк с тенистыми аллеями под кронами ухоженных деревьев, цветники, каналы… В конце одной из аллей стояла распряженная карета. Ужасное подозрение вдруг закралось в душу Бориса. Он резко повернулся к Сиверскому.

— Скажите, какой сейчас год?

— Господь с вами, ваша милость… Девяносто пятый.

— Девяносто пятый?

— Да, тысяча восемьсот девяносто пятый год.

Борис покачнулся. Ему очень хотелось сесть, но сесть поблизости было некуда, и он вновь отвернулся к окну, чтобы Сиверский не видел его лица.

Тысяча восемьсот девяносто пятый год. О, нет… Это невозможно. Как это может быть? Тогда получается, что все эти люди вокруг него давно умерли, а сам Борис еще не родился? Но эта комната, и лакей, и горничная, и парк, и карета…

Нет, это какой-то розыгрыш. Но ради чего? Все эти впечатляющие декорации — для того только, чтобы посмеяться над Борисом Багрянцевым?

Но эти мысли, промелькнувшие за миг, ничего в сущности для Бориса не значили. Они были как бы обязательным антуражем — полагалось так подумать, вот он и подумал. На самом деле же он знал — и это глубинное знание было прочным и непререкаемым — что его не разыгрывают и не обманывают, что он в своем уме, не галлюцинирует и не спит. То, что происходит с ним — логичное и неизбежное продолжение его истории. Самое время вспомнить предупреждения владельца кинотеатра…

Подойдя к стоявшему в ожидании Сиверскому, Борис собрался было задать ему вопрос, но тут открылась дверь, и на пороге возник лакей.

— Его сиятельство прибыли, — объявил он. — Прикажете принять?

— Его сиятельство?

— Ваш друг приехали, его сиятельство граф Ланге.

— Просите, — обронил Борис таким тоном, каким мог бы произнести это настоящий хозяин Нимандштайна.

Друг — это весьма удачно… Тут можно, продолжая симулировать потерю памяти, постараться узнать побольше.

В комнату вошел молодой человек утонченно-аристократической наружности, соответственно и одетый — элегантно, с большим вкусом, но сдержанно, ничего показного. Вот это я понимаю, граф, подумал Борис, вот бы сюда режиссеров некоторых наших фильмов, подучиться…

— Оставьте нас, — холодно сказал граф управляющему.

Сиверский вопросительно посмотрел на Бориса. Тот кивнул. Управляющий покинул комнату, бесшумно и плотно прикрыв за собой дверь.

Граф Ланге молча разглядывал Бориса Багрянцева, и его ледяной взгляд не был похож на взгляд друга … Может быть, в отличие от остальных граф сразу догадался, что Борис — не тот человек? Как же, в таком случае, себя вести?

Ответа на этот вопрос Борису доискиваться не пришлось.