Но Парада тут же жалеет о своей колкости. Так по‑детски и к тому же уничтожает всякие шансы на примирение.

И в главном доводы Антонуччи правильны, думает он сейчас.

В деревню я поехал, чтобы обратить в христианскую веру индейцев.

А вместо этого они обратили меня в свою.

А теперь это кошмарное соглашение, НАФТА, выгонит их и с тех маленьких клочков земли, что у них еще оставались, высвобождая пространство для новых «эффективных» крупных ранчо. Расчищая дорогу новым кофейным finkas , разработкам полезных ископаемых, вырубке леса и конечно же нефтяным вышкам.

Неужели все должно приноситься на алтарь капитализма? – недоумевает он.

Сейчас отец Хуан встает, делает музыку потише и по всей комнате ищет сигареты. Ему всегда приходится разыскивать их так же, как и очки. Нора не помогает, хотя и видит, что они лежат на столе. Он и так слишком много курит. И этому не помешать.

– Мне не нравится дым, – замечает она.

– Да я не стану закуривать, – отвечает Парада, разыскав пачку. – Только во рту подержу.

– Попробуй жвачку.

– Жвачка мне не нравится.

Парада усаживается напротив нее.

– Значит, ты хочешь, чтоб я ушел в отставку?

Нора качает головой:

– Я хочу, чтобы ты поступил, как сам того желаешь.

– Кончай нянчиться со мной. Я не стеклянный. Скажи прямо: что ты думаешь?

– Ладно, сам напросился. Ты заслужил возможность пожить немного для себя. Ты трудился всю жизнь. Если решишь уйти в отставку, никто не станет винить тебя. Все станут винить Ватикан, и ты сможешь уйти с высоко поднятой головой.

Встав с диванчика, Нора подходит к бару и наливает себе вина. Не столько потому, что хочется выпить, сколько в попытке спрятать от него глаза, когда она говорит:

– Я эгоистка, ясно? Мне не вынести, если с тобой что‑то случится.

– А‑а.

Одна и та же невысказанная мысль будто напряженно повисает между ними: если он откажется не только от сана кардинала, но и вообще уйдет из священников, тогда они смогли бы...

Но он ни за что на такое не пойдет, думает Нора, да и я, по правде, этого не хочу.

Ты на редкость тупой старик, думает Парада. Она на сорок лет моложе тебя, и ты, в конце‑то концов, священник.

– Боюсь, это я эгоист, – наконец нарушает он молчание. – Может, наша дружба мешает тебе искать отношений...

– Прекрати.

– ...которые больше отвечают твоим потребностям.

– Ты отвечаешь всем моим потребностям.

Выражение Нориного лица так серьезно, что он на минутку теряется. Эти поразительно красивые глаза смотрят так испытующе.

– Уж конечно, не всем, – возражает он.

– Всем.

– Разве ты не хочешь мужа? Семью? Детей?

– Нет.

Ей хочется завизжать.

Не оставляй меня! Не гони меня от себя!  Мне не нужен муж, дети. Не нужен секс и деньги. Комфорт и надежность.

Мне нужен ты.

И на то существует, вероятно, миллиард психологических причин: безразличный отец, сексуальные дисфункции, страх связать себя с мужчиной, который окажется свободен, – психоаналитику тут есть где разгуляться, но ей без разницы. Ты самый лучший мужчина, какого я когда‑либо знала. Самый умный, самый добрый, самый забавный. Самый лучший за всю мою жизнь . И я не знаю, что буду делать, если с тобой что‑то случится.

– Ты не примешь отставки, да? – роняет Нора.

– Я не могу.

– Ну и хорошо.

– Правда?

– Конечно.

Нора и не надеялась всерьез, что он уйдет.

Легкий стук в дверь, его помощник бормочет, что к нему неожиданный посетитель, которому было сказано, а.