Та послушно вытирает.

– А теперь, – говорит он, – ты должна съесть булочку, которую испекла для меня.

– Ну пожалуйста! – вырывается у нее.

А мои племянники, интересно, уже мертвы? – гадает Тио. Гуэро не посмел бы пытаться убить меня, если б Адан, а уж тем более Рауль были живы‑здоровы. Так что они либо уже мертвы, либо скоро умрут. А может, у Гуэро и с ними сорвалось? Будем надеяться, думает он и делает себе мысленную пометку связаться при первой же возможности с племянниками, как только будет завершено это triste   дельце.

– Мендес заплатил тебе кучу денег, верно? – спрашивает Мигель Анхель девушку. – Новую жизнь для тебя устроил, для всей твоей семьи?

Та кивает.

– У тебя ведь есть младшие сестры? – спрашивает Тио. – И твой пьяница‑отец бьет и мучает их? А с деньгами Мендеса ты могла бы вызволить их, купить им дом?

– Да.

– Я все понимаю.

Девушка с надеждой смотрит на него.

– Ешь, – бросает он. – Это легкая смерть. Я знаю, ты бы не хотела, чтоб я умирал медленно и в мучениях.

Она задерживает кусок у рта. Ее колотит дрожь, крошки липнут к ярко‑красной помаде. Крупные тяжелые слезы падают на булочку, портя сахарную глазурь, которой она так старательно ее обмазывала.

– Ешь.

Девушка откусывает, но проглотить не может. Тио наливает бокал красного вина и всовывает ей в руку. Она отхлебывает, и это вроде как помогает, она запивает хлеб вином, еще один кусочек, еще глоток вина.

Дон Мигель, перегнувшись через стол, гладит ей волосы тыльной стороной ладони. И тихонько бормочет:

– Я понимаю, понимаю, – другой рукой поднося остатки булки к ее губам. Она открывает рот, запивает последний кусок – и тут стрихнин действует: голова запрокидывается назад, глаза широко распахиваются, и предсмертный хрип влажно булькает между приоткрытыми губами.

Тело ее Тио приказывает выбросить за ограду собакам.

Парада закуривает сигарету.

Затягивается, наклоняясь, чтобы надеть туфли, недоумевая, с чего вдруг его разбудили в такую рань и что это за «срочное личное дело», которое не может подождать до восхода солнца. Он велел своей домоправительнице проводить министра образования в кабинет и передать, что он скоро спустится.

Парада уже много лет знает Сэрро. Он был епископом в Кульякане, а Сэрро губернатором в Синалоа, он даже крестил двоих законных детишек этого человека. И как будто Мигель Анхель Баррера выступал крестным отцом на обеих этих церемониях? – старается припомнить Парада. И уж точно Баррера приходил к нему договариваться и о духовном, и о мирском для незаконного отпрыска Сэрро: губернатор переспал с молоденькой девчонкой из какой‑то деревни. Ну хотя бы ко мне обратились, а не к акушеру, чтоб сделал аборт. Это уже говорит в пользу Сэрро.

Но, думает Парада, натягивая старый свитер, если речь идет снова о какой‑нибудь юной девице в интересном положении, я точно разозлюсь. Сэрро пора уже быть поумнее, в его‑то возрасте. Мог бы извлечь уроки из собственного опыта, если больше неоткуда, да и в любом случае – почему обязательно в... – он взглянул на часы, – в четыре утра?

Парада звонит домоправительнице.

– Кофе, пожалуйста. Для двоих. В кабинет.

Последнее время его отношения с Сэрро сводились к спорам и уговорам, к просьбам и угрозам: он неоднократно подавал министру образования прошения о создании новых школ, об учебниках, бесплатных завтраках и увеличении штата учителей. Переговоры тянулись бесконечно. Парада балансировал на грани шантажа, бросив однажды в сердцах Сэрро, что нельзя к глухим деревушкам относиться как к детям‑бастардам, но наглость окупилась: появились две начальные школы, наняли десяток новых учителей.