Она хочет, чтобы все его радовало в этот необыкновенный вечер.

А потому наряжается особенно тщательно: в простое, но элегантное черное платье, черные чулки и туфли на каблуке. Не торопясь, накладывает макияж, тушь погуще; расчесывает длинные черные волосы, пока они не заблестят. Оглядывает себя в зеркале и то, что видит, ей нравится: кожа у нее гладкая, бледная, темные глаза ярко выделяются на лице, волосы плавной волной падают на плечи.

Она идет на кухню и кладет специальный pan de muerto  на серебряный поднос, рядом ставит свечи, зажигает их и направляется в его камеру‑столовую.

Дон Мигель – настоящий король, думает она, в темно‑бордовой домашней куртке поверх шелковой пижамы. Племянники дона Мигеля позаботились, чтобы у их дяди были все удовольствия, какие только он может представить, чтобы скрасить его существование в тюрьме: красивая одежда, вкусная еда, хорошее вино, ну и она.

Люди шепчутся, что Адан Баррера потому так заботится о дяде, что ему удобнее‑де, чтобы старик подольше задержался в тюрьме и не вмешивался в руководство pasador  Баррера. А злые языки даже треплют, что это сам Адан и засадил родного дядю в тюрьму ради того, чтобы заправлять всем самому.

Девушка не знает, есть ли хоть доля правды во всех этих сплетнях, да ей все равно. Она знает одно: Адан Баррера спас ее от грозящих мучений в борделе Мехико, выбрав подругой для своего дяди. Говорят, что она похожа на ту, что когда‑то любил дон Мигель.

Ну, значит, мне повезло, думает она.

Требования дона Мигеля совсем необременительны. Она готовит для него, стирает, удовлетворяет его мужские потребности. Правда, иногда он поколачивает ее, но совсем не часто и не так жестоко, как ее родной отец. И секса требует не так уж часто. Дон Мигель бьет ее, потом трахает. И если не может удержать свой floto  твердым, то злится и опять бьет, пока все не получится.

У других, случается, жизнь складывается и похуже, думает она.

И платит ей Адан щедро.

Но не так щедро, как...

Она побыстрее выкидывает эту мысль из головы и подает дону Мигелю pan de muerto .

Руки у нее трясутся.

Тио это замечает.

Ее маленькие ручки дрожат, когда она ставит поднос на стол, а когда он заглядывает девушке в глаза, они влажны, она того гляди расплачется. Это что же, она грустит? – спрашивает он себя, или боится? И пока он пристально смотрит на нее, девушка опускает глаза на pan de muerto , потом снова поднимает на него, и тут он догадывается обо всем.

– Какая красивая, – говорит Тио, глядя на сладкую булочку.

– Спасибо, – отвечает девушка чуть слышно.

В ее голосе Тио уловил нерешительность, будто она колеблется.

– Садись, пожалуйста, – приглашает дон Мигель, вставая и отодвигая стул для нее. Девушка присаживается, вцепляясь руками в края стула.

– Пожалуйста, попробуй. – Тио садится тоже.

– Нет‑нет, булочка для вас.

– Я прошу.

– Я не могу.

– Я настаиваю .

Это уже приказ.

Ослушаться она не может.

Отломив кусочек, она подносит хлеб к губам. Во всяком случае, пытается поднести – рука у нее дрожит так, что она с трудом находит рот. И слезы, хотя она изо всех сил старается, все‑таки наворачиваются ей на глаза, проливаются, и по щекам ползут черные потеки.

Она вскидывает на него глаза и хлюпает носом:

– Я не могу.

– Однако мне ты бы ее скормила.

Девушка шмыгает, но из носа у нее все равно течет.

Тио протягивает ей льняную салфетку.

– Вытри нос, – распоряжается он.

Та послушно вытирает.