Запирается в комнате и принимается за диски.

Я прощаю тебя – вот что сказал священник.

Бог прощает тебя.

Нора слышит новость у себя в спальне.

Она читает под тихое бормотанье канала Си‑эн‑эн, но вдруг ухо улавливает слова: «Когда мы вернулись, трагическая смерть мексиканского священника высокого ранга...»

Сердце у нее дает сбой, в голове громко стучит, и она набирает номер Хуана, уставясь на бесконечную рекламу, надеясь и молясь, чтобы он ответил на звонок, что сказали не про него, что сейчас он поднимет трубку: «Пожалуйста, Господи, пусть это будет не он!» Но когда снова перешли к новостям, на экране появилось старое фото Хуана в половину экрана, а на другой половине – здание аэропорта. Нора видит Параду, лежащего на тротуаре, и не может даже закричать.

Рот у нее распахивается в крике, но она не издает ни звука.

В обычный день Перекрестье Площадей в Гвадалахаре заполнено туристами, влюбленными и местными жителями, вышедшими на дневную прогулку. Стены собора заставлены лотками, где уличные торговцы продают кресты, карточки с молитвами, пластиковые фигурки святых и milagros : крошечные глиняные слепки колен, локтей и других частей тела, которые люди, считающие, что их излечила молитва; оставляют в соборе как память.

Но сегодня не обычный день. Сегодня траурная месса по кардиналу Параде, и двойная колокольня собора, крытая желтой черепицей, высится над plaza,  наводненной тысячами скорбящих. Они стоят в длинной, извивающейся очереди, терпеливо ожидая по нескольку часов, чтобы пройти мимо гроба кардинала, павшего жертвой убийц, чтобы отдать ему последний долг.

Люди съехались со всей Мексики. Среди них и горожане в дорогих костюмах и стильных, хотя и неброских платьях. И campesinos  в чистых белых рубашках и платьях, приехавшие из глухих деревень. Приехал народ и из Кульякана и Бадирагуато; эти в ковбойских нарядах, многих из них Парада крестил, из его рук они получили первое причастие, он их венчал, отправлял службу на похоронах их родителей, когда был еще деревенским священником. Пришли чиновники из правительства в серых и черных костюмах; священники и епископы в облачении и сотни монахинь в одеяниях разных орденов.

В обычный день plaza  гудит от голосов – бурных бесед мексиканцев, криков торговцев, музыки уличных групп мариачи , но сегодня на plaza  странно тихо. Слышен только тихий шепот молящихся и еще более тихие проклятия преступникам.

Потому что мало кто в толпе верит объяснениям правительства убийства Парады – будто он стал жертвой ошибки, будто sicarios  Баррера приняли Параду за Гуэро Мендеса.

Но разговоры о преступлении смолкают. Сегодня день траура, и тысячи терпеливо ждущих в очереди, а потом заходящих в собор погружены в молчание или тихонько молятся.

Среди ждущих и Арт Келлер.

Чем больше он узнает о гибели отца Хуана, тем больше недоумевает. Парада ездил на белом «маркизе», Мендес на зеленом «бьюике»; Парада одевался в черную сутану с большим нагрудным крестом (теперь пропавшим), Мендес наряжался в кричащий прикид синалоанского ковбоя.

Как мог кто‑то принять по ошибке шестидесятидвухлетнего, высокого, седовласого человека в сутане и с крестом за светловолосого человека ростом пять футов десять дюймов в наряде наркоковбоя? Как мог опытный киллер вроде Фабиана Мартинеса так промахнуться при стрельбе в упор? И почему их ждал самолет? Как сумели Адан, Рауль и все их киллеры погрузиться на этот самолет? Как могли благополучно сойти в Тихуане и кто их вывел прямиком из здания аэропорта?

И как получилось, что, хотя десяток свидетелей описывали человека, виденного ими в аэропорту и в самолете, как две капли воды похожего на Адана Барреру, отец Ривера из Тихуаны – семейный священник семьи Баррера вдруг выступает с заявлением, будто Адан Баррера был крестным отцом на крестинах, состоявшихся именно в то время, когда был застрелен Парада?

Священник даже предъявил протокол о крещении, где стоит имя Адана и его подпись.