Провожатые довели Адана до палатки, где расположен штаб. Она больше других, с полотняными навесами, образующими что‑то вроде веранды: на ней стоят стулья и столы, сколоченные из грубо отесанного дерева, умывальник. Через минуту провожатые вернулись с человеком постарше, плотным, одетым в зеленый камуфляж, в черном берете.

Лицом Тирофио напоминает лягушку, думает Адан. Толще, чем положено бы партизану, под глазами набрякшие мешки; тяжелые челюсти и широкий рот, сложенный в вечно хмурую гримасу. Скулы у него высокие, резко очерченные, глаза узкие, брови дугами, седые. И все‑таки смотрится он моложе, чем на свои почти семьдесят лет. Шагает к Адану энергично, упруго, короткие мускулистые ноги ничуть не дрожат...

Тирофио с минуту смотрит на Адана, оценивая гостя, затем указывает на веранду под пальмовым ramada.  Садится сам и жестом приглашает Адана. Без всяких предисловий он говорит:

– Я знаю, ты поддерживаешь операцию «Красный туман».

– Не из‑за политики, – отзывается Адан. – У меня тут только бизнес.

– Ты знаешь, что я могу задержать тебя и потребовать выкупа, – продолжает Тирофио, – или убить тут же, на месте.

– А ты  знаешь, – возражает Адан, – что переживешь ты меня, ну, самое большее, на неделю.

Тирофио кивает.

– Так о чем будем говорить? – спрашивает Адан.

Тирофио вынимает из кармашка рубашки сигарету и предлагает Адану. Адан отрицательно мотает головой, и Тирофио, пожав плечами, закуривает и, сделав долгую затяжку, спрашивает:

– Когда ты родился?

– В пятьдесят третьем.

– А я начал сражаться в сорок восьмом. Во время, которое сейчас называют «Ла Виоленсиа». Слыхал про такое?

– Нет.

Тирофио кивает.

– Был я тогда лесорубом, жил в небольшой деревушке. В те дни и меня  совсем не занимала политика. Левое крыло, правое крыло – это было без разницы для леса, который я валил. Однажды я ушел утром рубить лес в горах, а в нашу деревню ворвалась местная полиция, поддерживающая правых. Они согнали всех мужчин вместе, завязали им локти за спиной и перерезали горло. И бросили их на деревенской площади истекать кровью, будто свиней, пока насиловали их жен и дочерей. Знаешь, почему они сделали это?

Адан покачал головой.

– Потому что деревенские разрешили отряду партизан выкопать себе колодец. Вернувшись в деревню, я увидел тела, валявшиеся в пыли. Моих соседей, моих друзей, моей семьи. И я снова ушел в горы, на этот раз чтобы присоединиться к партизанам. Почему я рассказываю тебе эту историю? Да потому что ты, конечно, можешь твердить, будто политика тебя не касается, но в тот день, когда увидишь своих друзей и семью валяющимися в пыли, ты тоже заинтересуешься политикой.

– Есть деньги, – говорит Адан, – и отсутствие денег. Есть власть и отсутствие власти. Вот и все.

– Видишь? – улыбается Тирофио. – Ты уже наполовину марксист.

– Чего ты от меня хочешь?

– Оружия.

У Тирофио двенадцать тысяч бойцов и планы завербовать еще тридцать тысяч. Но у него всего восемь тысяч винтовок. У Адана Барреры есть деньги и самолеты. Если его самолеты могут вывозить кокаин, то почему бы им не ввозить оружие?

Стало быть, если я желаю защитить свой источник кокаина, понимает Адан, мне придется сделать то, чего желает этот старый солдат. Придется привозить ему оружие, чтобы он мог защищать свою территорию от полиции, армии да и американцев. Такова практическая необходимость, но присутствует тут и доля сладкой мести. И Адан спрашивает:

– А каковы условия договора? Надумал?

Тирофио надумал.

Пусть все будет просто.

Один килограмм – один автомат.