Дверь открывает здоровущий ирлашка. Персик слышит, Шихэн кричит из комнаты: «Кто это там?»

Голос испуганный.

– Да это Джимми Персик, – отвечает бугай, впуская Персика. – Он у себя в кабинете.

– Спасибо.

Персик проходит по коридору и сворачивает налево, в комнату Мэтта.

Комната оклеена тошнотворно‑зелеными обоями. Трилистники  и всякое такое дерьмо понатыканы по всей комнате. Большой портрет Джона Кэннеди. Рядом – портрет Бобби. Фотография Папы Римского. У парня тут есть все, разве что лепрекон  на табурете не сидит.

Из кресла Мэтт все‑таки встает – Персику нравятся проявления уважения – и улыбается показной широкой улыбкой, какая в ходу у ирландских политиков.

– Джеймс, рад тебя видеть. Ну как, удалось уладить ту маленькую неприятность за время моего отсутствия?

– Угу.

– Нашел этих ублюдков?

– Эге.

– И?..

Нож входит в него как в масло, не успевает Мэтт выговорить «Что за черт!» ни по‑английски, ни по‑ирландски. Персик профессионально попадает между ребрами под левой грудной мышцей, резко дергает лезвие вверх и проворачивает его, чтобы в госпитале не возникло этических проблем.

Чертов нож застревает, и Джимми приходится упереться в широкую грудь Мэтта ногой, чтобы выдернуть его. Шихэн с такой силой грохается на пол, что подскакивают все портреты на стенах.

Впустивший Персика громила остолбенело застыл в дверях.

И непохоже, чтоб он рвался что‑то предпринять.

– А ты  сколько ему должен? – спрашивает Персик.

– Семьдесят пять.

– Нет Мэтта – нет долга.

Вдвоем они разрубают тело, отвозят на Уордс‑Айленд и сбрасывают в канализационный люк.

На обратном пути Персик распевает:

Видал кто моего приятеля Мэтти...

Можете сказать мне, куда ж он исчез?..

Через месяц после наступления того, что стало называться в Адской Кухне «Наводнение Лунной Реки», жизнь Кэллана переменилась. Он не только жив, что сюрприз для него, но к тому же еще и герой квартала.

Потому что пока Персик спускал Шихэна в канализацию, они с О'Бопом поработали черным фломастером в блокноте Мэтти и списали некоторые долги. Они развлекались от души: какие‑то цифры замазывали, сокращали, другие оставляли нетронутыми – те, которые, как они рассчитывали, сделают их состоятельными людьми.

Денежные времена настали в Адской Кухне.

Кэллан с О'Бопом обосновались в пабе Лиффи, будто владели им, что, в общем, если внимательно изучить черный блокнот, было близко к истине. Люди, заходившие туда, чуть ли не кланялись им: одни из благодарности, что их сняли с крючка у Мэтта, другие из страха, что попали в новую кабалу к парням, которые замочили Эдди Фрила, Джимми Бойлана, а вполне вероятно, и самого Мэтти Шихэна.

И еще кое‑кого заодно.

Ларри Моретти.

Кэллан переживал только из‑за этого убийства. Эдди Мясник, да и Джимми Бойлан, а уж тем более Мэтти Шихэн – это была необходимость. Но Ларри Моретти они убили из мести, за то, что он помог Эдди изувечить труп Майкла Мэрфи.

– От нас этого ждут, – убеждал О'Боп. – Иначе нас не будут уважать.

Моретти догадывался о своей судьбе. Он затаился в своей норе на Сто четвертой улице, рядом с Бродвеем, и пил по‑черному. За две недели он ни разу не вышел из дому: просто ходить не мог, так что стал легкой добычей для Кэллана и О'Бопа, когда они ворвались в дверь.

Моретти валялся на полу с бутылкой в обнимку. Сунул голову между стереоколонками и слушал какой‑то дерьмовый диск, басы ухали, точно канонада тяжелой артиллерии. На секунду Ларри приоткрыл глаза и взглянул на приятелей, которые застыли с нацеленными на него пистолетами, а потом снова закрыл.