– Каждому копу требуется отличительный знак, – объяснял он своим людям. – Я хочу, чтоб плохие парни говорили: «Берегитесь мачо с черной сигарой».

И они так говорят.

И остерегаются его, потому что у Рамоса заслуженная репутация копа жесткого, хотя и справедливого. Известно было, что бандиты, которых Рамос допрашивал по собственному методу, надрывались криком, призывая полицию. Но полиция никогда не являлась. Полицейские тоже не горели желанием связываться с Рамосом.

Поблизости от Авенида Революсьон в Тихуане имеется тупичок, прозванный Ла‑Универсидад‑де‑Рамос. Он усыпан сигарными окурками, клочьями одежды и выбитыми зубами. Вот тут‑то Рамос в бытность свою уличным копом давал уроки парням, считавшим себя крутыми.

– Это не вы, – втолковывал им он, – это я крутой.

А потом наглядно показывал, что это означает. И если им требовалось напоминание, то они могли увидеть его в зеркале еще много лет спустя.

Шестеро отморозков попытались как‑то убить Рамоса. Он прилежно поприсутствовал на похоронах всех шестерых – так, на всякий случай, вдруг кому из скорбящих придет охота попытаться отомстить. Не захотел никто. Свой «узи» Рамос прозвал «Ми Эспоза» – моя жена. Сейчас ему тридцать два года.

Не прошло и нескольких часов после его приезда, как он арестовал тех троих полисменов, которые захватили Эрни Идальго. Один из них был шефом полиции Халиско.

– Мы можем узнать, где твой приятель – обращается Рамос к Арту, – быстро или другим манером.

Он достает из кармана рубашки две сигары, протягивает одну Арту и пожимает плечами, когда тот отказывается. Не торопясь, раскуривает, перекатывает ее во рту, долго затягивается, чтобы кончик горел ровно, и вскидывает черные брови на Арта.

Теологи правы, проносится у Арта в голове, мы превращаемся в тех, кого ненавидим.

И он спрашивает:

– Можно быстро?

– Возвращайся чуток погодя, – отзывается Рамос.

– Нет, – отказывается Арт. – Я тоже приму участие.

– Ответ мужчины, – одобряет Рамос. – Но мне свидетель ни к чему.

Рамос ведет шефа полиции Халиско и двух federales  в подвальную камеру.

– У меня нет времени с вами шутки шутить, приятели, – заявляет Рамос. – Проблема у нас такая: сейчас вы боитесь Мигеля Анхеля Барреру больше, чем меня. Нам требуется перевернуть ситуацию.

– Пожалуйста, – просит шеф, – мы же все полицейские.

– Нет, это я  полицейский. – И Рамос надевает боксерские перчатки. – И человек, которого вы похитили, полицейский. А вы так, кусок дерьма.

Он поднимает руки в перчатках, чтоб они видели.

– Не хочу синяков на руках, – замечает Рамос.

– Может, мы сумеем как‑то договориться, – ноет шеф.

– Нет! – отрезает Рамос. – Не сумеем!

Он поворачивается к federale  повыше ростом и помоложе:

– Поднимай руки. Защищайся.

Глаза federale  широко раскрыты, в них мечется страх. Он мотает головой, его руки висят неподвижно.

– Ну, как хочешь, – пожимает плечами Рамос.

Он делает ложный выпад правой и тут же со всей силы бьет тремя короткими быстрыми ударами левой по ребрам. Под боксерскими перчатками хрустят кости и хрящи. Копа качнуло, но Рамос не дает ему упасть, поддерживает левой рукой и наносит еще три коротких удара правой. Потом швыряет его о стенку, разворачивает и бьет левой и правой по почкам. Удерживая на ногах, приговаривает:

– Ты опозорил свою страну. И что еще хуже, опозорил и мою страну. – И, схватив парня за шею и ремень, с бешеной силой бросает к противоположной стене.