— Есть, — произнес он. — Есть одно средство, только вот как его применить? Лошади-то невидимы… Придумал! Ну-ка, княже, за работу — разведи костерок!

Когда на камнях заплясало пламя, Буян сунул Властими-ру в руки сизый пучок печаль-травы:

— Возьми. Здешние травы — чувствую — против верхних двойную силу имеют, потому как здесь их никто не сбирает. Следи за мной: как остановлюсь где — подпали траву, чтоб тлела только, да и обойди с нею то место. Понял?

Гусляр пошел по поляне, оглядываясь и громко зовя лошадей:

— Воронок, Воронок да дружок Огонек! Вам не время спать — время к нам бежать. Во чистом лугу, во густом бору отзывайтеся-просыпайтеся да на голос мой собирайтеся. Встаньте вы передо мной, как листва перед травой — как листва стоит, не ворохнется, словно мертвая — не шелохнется!

Он догадывался — жеребцы были где-то рядом. Продолжая тихо повторять их имена, Буян встал подальше от камней и кивнул Властимиру. Тот сунул печаль-траву в огонь, она задымилась, и князь подошел к гусляру.

В этот миг слабо тлевшая трава вдруг задымилась так, что закашлялись не только люди, но и лошади. Буян прикрыл рукой глаза, спасаясь от едкого дыма. В ноздри ударил резкий незнакомый запах…

А потом гусляр почувствовал, что чей-то мягкий нос настойчиво толкает его. Буян открыл глаза и поразился, как стало неожиданно светло — мир расцветился золотистыми, голубыми и бледно-зелеными красками. Весело заиграла листва на деревьях над ними. Даже руки и одежда стали голубоватого оттенка. Свет исходил от камня меж ушей златогривого крылатого жеребца, которого держал под уздцы Властимир. Дотлевший пучок печаль-травы валялся у его ног, и златогривый конь осторожно тянулся к нему. А перед Буяном стоял его Воронок и, судя по всему, надеялся получить из его рук какое-нибудь угощение.

— Воронок, друг ты мой милый! — воскликнул гусляр, обнимая голову коня и целуя его в морду. — Ты со мной, жив и здоров! Пришел, и не один, как чуял — Огонька с собой прихватил! Аи, лошадушки, мои душеньки!

Кони были оседланы и оружие на месте. Буян первым делом полез в тороки и, только убедившись, что гусли на месте, достал уже зачерствевший ломоть хлеба, затем, отвернувшись от жадных губ Воронка, разломил его и протянул жеребцу его долю.

Властимир ласкал златогривого жеребца. Камень меж его ушей полыхал как звезда.

— С Огоньком нам света не надобно, — молвил ему Буян. — Задержались мы тут, княже. Седлай коня — да в путь!

— Как ты назвал его? — отозвался Властимир. — Огоньком?

— А чем плохо? Негоже коню без имени — ровно и не свой он тогда! А сияет он так, что по-иному назвать его и нельзя!

Властимир посмотрел на жеребца. Конь кивал головой, словно соглашался с гусляром. И князь потрепал его по долгой гриве.

— Что ж, — заключил он, — пусть будет Огоньком.

ГЛАВА 16

Путешественники перекусили черствым хлебом и, отдохнув после долгого пути, отправились дальше. Оставалось сыскать Агриков меч — и они будут во всеоружии, как прежде. А потом они должны будут найти ариев.

Дремучий лес встал вокруг стеной. Путники еле разбирали дорогу в полумраке. Куда же идти?

Но никто не мог им дать совета — ни лесные великаны с торчащими из земли корнями и обломками сучьев, ни камни, ни валежник, о который запинались кони, ни паутина. Она была всюду — свисала бородами с сучьев, оплетала своей сетью деревья, мешая проезду, покрывала камни, прилипала к людям и лошадям. То и дело приходилось останавливаться и снимать липкую сырую сеть с лошадиных голов или со своего лица. Жирные черные пауки, каждый размером с птицу, качались над головами всадников и в любой момент были готовы укусить.