Однажды вечером снова появился молодой гаваец Ральф. Его приход сопровождался радостными возгласами женщин, но весть, которую он на сей раз принес и с серьезным видом огласил, была ужасной.

— Помните, я вам рассказывал о Клиффе Майерсе, главе моей фирмы? — спросил он, удобно расположившись в кожаном кресле. — Его жена умерла сегодня утром. Сердечный приступ. Упала в ванной. Тридцать пять лет. — Он опустил глаза и нерешительно хлебнул виски, словно совершая погребальное таинство.

Джилл и Салли тут же подались вперед со своих подушек, уставясь на него округленными глазами, и рты их тотчас вытянулись, чтобы выдохнуть в унисон: «О!» Потом Салли сказала: «Боже мой!», а Джилл, приложив руку к своему очаровательному лбу, промолвила: «Тридцать пять лет. Бедный он, бедный».

Ни Джек, ни Вуди Старр не присоединились тотчас к всеобщему горю, но, обменявшись быстрыми взглядами, нашли в себе силы пробормотать несколько уместных в данной ситуации слов.

— А раньше у нее были проблемы с сердцем? — спросила Салли.

— Нет, — заверил Ральф. — Никаких.

И вот теперь, после бесконечных часов, проведенных за коктейлями, у них впервые появилась серьезная тема для разговора. Ральф выразил мнение, что Клифф Майерс — железный человек, и если бы он не доказал этого раньше своей профессиональной карьерой (а он, видит бог, без сомнения сделал это), то данный факт нашел бы подтверждение нынешним утром. Сначала Клифф попытался спасти жену искусственным дыханием рот в рот на полу ванной, затем завернул ее в одеяло, отнес в машину и доставил в больницу, понимая при этом, что она, скорее всего, мертва. Доктора это подтвердили и пытались дать ему успокаивающее, но не так-то просто заставить человека вроде Клиффа Майерса принять снотворное. Он самостоятельно добрался до дома и уже в 9.15 (невероятно, в 9.15!) позвонил в офис и объяснил, почему не выйдет сегодня на работу.

— О господи, я не вынесу, не вынесу этого! — воскликнула Салли. Она вскочила и вся в слезах выбежала из комнаты.

Джек немедленно последовал за ней в гостиную, но она не позволила себя обнять, и он тут же осознал, что это нисколько его не расстроило.

— Ладно, Салли, пойдем, — сказал он, стоя в нескольких футах от нее и держа руки в карманах, пока она рыдала или притворялась, что рыдает. — Пойдем. Не надо так убиваться.

— Но меня расстраивают грустные известия, и я ничего не могу с собой поделать. Такая уж я чувствительная.

— Да, да, успокойся.

— Женщина, у которой было все, чтобы жить, — сказала она дрожащим голосом, — и вот вся ее жизнь заканчивается — щелк! А потом — шмяк! — и она на полу ванной. О господи, господи!

— Но послушай, — сказал он, — тебе не кажется, что ты напрасно принимаешь все это так близко к сердцу? Ты ведь даже не знаешь эту женщину, да и ее мужа тоже. Все равно что прочитала об этом в газете, верно? А подобные новости появляются в газетах каждый день, и ты читаешь их под сэндвич с салатом и курицей, и совсем не обязательно при этом…

— О господи, сэндвич с салатом и курицей, — сказала она, с отвращением посмотрев на него и отступив. — А ты и вправду бесчувственный ублюдок! Знаешь, что я хочу тебе сказать? Я только теперь начинаю понимать, что ты холодный, бесчувственный сукин сын и ничто в мире тебя не волнует, кроме тебя самого и твоего паршивого самозабвенного бумагомарания. Неудивительно, что жена не смогла тебя вытерпеть.