Она уже почти поднялась по лестнице, но он решил, что лучшим ответом будет не отвечать ей вовсе. Джек вернулся в «логово», чтобы допить и сообразить, что делать дальше, но тут вошел Кикер с плохо скатанным спальным мешком на плече.

— Ну как, Вуди? — спросил мальчик. — Ты готов?

— Конечно, Кик.

Вуди быстро поднялся, отставил в сторону стакан с виски, и они вышли. Джилл, оживленно обсуждавшая с Ральфом трагедию, постигшую Клиффа Майерса, едва взглянула в их сторону, чтобы пожелать доброй ночи.

Через некоторое время Джек отправился наверх, осторожно, на цыпочках миновал закрытую комнату Салли и прошел через холл в «свою» комнату, чтобы забрать сценарий и все свои пожитки. Потом он спустился вниз, прошел, сильно волнуясь, мимо Джилл и Ральфа, которые, впрочем, не обратили на него никакого внимания, и вышел из дома.

Он переждет несколько дней, прежде чем звонить Салли в офис. Если они сумеют помириться — хорошо, хотя так хорошо, как раньше, им уже никогда не будет. А если нет — что ж, девушек в Лос-Анджелесе и без нее полно. Разве не скачут каждый день на пляже под его окнами куда более юные, чем Салли, девушки в восхитительно маленьких купальниках? Разве не может он попросить Карла Оппенгеймера познакомить его с одной из того наверняка несметного количества девушек, которых тот знает? К тому же у него осталось всего несколько недель на завершение сценария, а потом он вернется в Нью-Йорк, и гори оно все огнем.

Но пока машина с ревом неслась сквозь темноту в сторону Малибу, ему становилось все яснее, что выстроенная им цепочка аргументов — полная ерунда. Пьяная или трезвая, глупая или умная, седая или нет, Салли Болдуин все равно оставалась для него единственной женщиной на свете.

Почти до самого утра он сидел в своей холодной, сырой спальне и пил, прислушиваясь к шуму прибоя, вдыхая плесень столетнего матраца и теша себя мыслью, что он, в конце концов, действительно склонен к саморазрушению. Спасло же его и позволило наконец улечься и укутаться в сон лишь сознание того факта, что толпы ханжей в свое время вешали этот мрачный, внушающий ужас ярлык и на Ф. Скотта Фицджеральда.

Салли позвонила через три дня и спросила, сдержанно и с недоверием в голосе:

— Ты еще сердишься на меня?

Он заверил ее, что нет, и при этом правая его рука цеплялась за телефонную трубку, как за жизнь, а левая широкими бестолковыми жестами словно бы подтверждала искренность его слов.

— Я рада, — сказала она. — Прости меня, Джек. Пожалуйста. Я знаю, что слишком много пью и все такое. Мне было очень плохо, когда ты ушел, и я дико по тебе скучала. Слушай: ты сможешь подъехать вечером и встретиться со мной в «Беверли Уилшире»? Знаешь, да? Там, где мы в первый раз с тобой выпивали? Теперь уже и не помню, когда это было.

Всю дорогу до этого достопамятного бара он строил прочувствованные планы примирения, которое позволило бы им вновь ощутить себя молодыми и сильными. Если бы ей удалось взять короткий отпуск, они могли бы съездить куда-нибудь вместе — в Сан-Франциско, а то и в Мексику. Или еще вариант: он мог бы выехать из этого проклятого пляжного домика и подыскать в городе что-нибудь получше, чтобы пожить там с ней.

Но чуть ли не в тот же миг, когда она уселась с ним рядом и они, как в первый раз, крепко взялись за руки поверх столика, ему стало ясно, что у Салли совсем другие планы.

— Джилл меня бесит, — начала она. — Я вне себя от ярости. Одна нелепость за другой. Начать хотя бы с того, что пошли мы вчера в парикмахерскую — мы всегда ходим туда вдвоем, — и по дороге домой она сообщает, что нам не следует больше никуда ходить вместе. Я спросила: «Что ты имеешь в виду? О чем ты вообще говоришь, Джилл?» А она в ответ: «Люди могут подумать, что мы лесбиянки».