— Ральф — гаваец, — пояснила она. — Он учился в колледже с тем парнем, о котором я тебе рассказывала, — тот, с которым жила Джилл, когда я у нее поселилась. Мне кажется, Джилл жалела этого болезненно застенчивого гавайского мальчика, у которого, казалось, и радостей-то в жизни никаких не было. Потом выяснилось, что ему негде жить, и она разрешила ему поселиться в большом помещении на первом этаже, в главном флигеле — ну, ты знаешь: с французскими дверьми, выходящими на бассейн. Для него это, конечно, было счастьем; вся его жизнь изменилась. Он мне как-то сказал — через несколько лет, уже после того, как съехал отсюда: «Приглашать девушку на свидание было для меня все равно что рвать зубы: на что может рассчитывать смешной, маленький, плохо одетый человечек? Но когда они видели, где я живу, само место, начиналась сказка. Достаточно было влить в девушку две-три рюмки спиртного, и вот мы уже купаемся голыми в бассейне. А уж после этого добиться всего остального — и вовсе пара пустяков». — Тут голос Салли оборвался раскатами бесстыдного смеха.

— Да, хорошо, — сказал Джек. — Хорошая история.

— А потом Ральф говорил мне: «Я всегда знал, что все это обман, но говорил себе: Ральф, если уж и тебе суждено стать фальшивкой, так будь, по крайней мере, подлинной фальшивкой». Прелестно, правда? То есть, конечно же, все это смешно и нелепо, но при этом так мило.

— Да, ты права.

Ночью, когда Салли заснула, он лежал, прислушиваясь к тяжелым ударам, грохоту и шипению волн, накатывающихся на берег, и в голове у него вертелось: бывало ли, чтобы Шейла Грэм отозвалась о ком-нибудь как об «очень милом человеке»? Может быть, и да, а может, в ее время был в ходу какой-нибудь иной голливудский жаргон, против которого Фицджеральд и не думал возражать. Он-то знал, что Зельдой ей стать не суждено никогда — может быть, он и любил ее отчасти именно поэтому. Держал себя в руках ради нее, умирал от желания выпить, но не давал себе расслабиться, вложив всю оставшуюся у него энергию в написание отрывочных начальных глав «Последнего магната». Скорее всего, он испытывал смиренную благодарность к ней уже за одно то, что она была рядом.

Несколько недель они прожили по-домашнему, как супружеская пара. Кроме тех часов, когда она была в офисе, они все время проводили у него дома. Подолгу гуляли вдоль берега моря, находили новые места, чтобы передохнуть и немного выпить. Часами разговаривали. «Ты никогда мне не надоешь», — говорила она, и дыхание его становилось глубже и свободнее, чем в прежние годы, да и работа над сценарием продвигалась гораздо успешнее. После обеда, бывало, отрывая глаза от рукописи, он видел Салли, свернувшуюся клубком на пластиковом диване под лампой. Она вязала толстый свитер Кикеру на день рождения, и это зрелище наполняло его ощущением порядка и спокойствия.

Но продлилось это недолго. Не прошло и пол-лета, когда однажды вечером он с удивлением заметил, что она внимательно смотрит на него печальными глазами.

— Что случилось?

— Я не могу больше здесь оставаться, Джек. Абсолютно не в состоянии выносить это место: ужасно тесно, темно и сыро. Да господи, мало того, что сыро, — просто мокро!

— В этой-то комнате всегда сухо, — попытался оправдываться Джек, — а днем светло. Иногда настолько светло, что приходится закрывать…

— Но в этой комнате всего пять квадратных футов, — она даже встала, чтобы придать вес своим словам, — а все остальное — старая гнилая могила! Знаешь, что я нашла на полу в душевой сегодня утром? Ужасного маленького, бледного, прозрачного червя — как улитка, только без раковины.