— Потому что знаю, что ты встанешь на его сторону! Уже встала!

— Я?! Не было такого и близко!

— Как же? Да ты и сейчас: отец то, отец сё! Извелся, пьет! А я?! Кто-нибудь спросил, каково мне?!

Мама обхватила себя ладонями и некрасиво горько заплакала. Я бросилась к ней. Обняла. Прижала к груди, в которой болело.

— Не защищаю я его! Просто… не знаю, как объяснить! Ну, вы же вместе… всегда, вы единое целое, а тут…

— А тут… — всхлипнула мать. — Вот за что он так со мной, а?

— Я не знаю, мама… На отца это совсем не похоже.

— Не похоже… Да… Я тоже думала, что не похоже… И ты посмотри только, как ошибалась!

— Наверное, это нормально — ошибаться. И папа… Что, если он тоже ошибся? Просто ошибся, мам?

— Ошибся? — ревела мать. — Нет, как можно? Я же его… я же для него… Я все, Ясь, я до конца… Думаешь, я не хотела ему сына родить? Еще как хотела! Но ведь он сам запретил! Запретил…

— У тебя было три выкидыша, — напомнила я матери, укачивая ее в руках. — Папа просто заботился о тебе… И так сильно переживал, ты бы знала. Помню, как тебя забрали в больницу, когда мне было тринадцать… Я долго не могла уснуть, вышла во двор, а там отец плачет… Взахлеб, понимаешь?

Мама кивнула и зарыдала еще горше. Впрочем, я и сама едва держалась. Слезы матери как будто кожу с меня сдирали. И зря она думала, что я стану защищать папку. Прямо сейчас мне хотелось здорово его отходить. Так, чтобы мозги встали на место… И чтобы потом на место встала вся наша жизнь. Вот только ничего уже не будет, как прежде. Пашка — живое напоминание об отцовском предательстве. Мать не сможет его принять, а отец… вряд ли сможет бросить.

— Как он мог, Яська? Я все время спрашиваю себя, как он мог? Я ведь на других смотрела и думала, что со мной никогда такого не случится… И вот… Не случилось. На улицу не выйти, чтобы не нарваться на сочувствующий взгляд!

— А ты у него спроси, мам. И как он мог, и что теперь… Он — мужик? Вот и пусть скажет!

— Он даже извиниться не пришел.

— Приходил. Только ты делала вид, что его не замечаешь.

Мать вспыхнула, вытерла фартуком слезы.

— Сказал бы хоть что-то… А то стоит. Рожи виноватые корчит… Или нет, пусть лучше молчит! Так я еще могу обманываться, что сумею его простить.

— Мама, — прошептала я, чувствуя, как от страха за родителей на голове шевелятся волосы, — ну, что ты такое говоришь? Простишь… конечно, простишь! А он… он все сделает, чтобы ты никогда об этом не пожалела, слышишь? Мамуль…

На последнем слове я всхлипнула и осеклась. Сердце колотилось в груди, отдавая в сжавшееся горло и под подбородок. Мне было физически плохо от того, что происходило. Мне было физически плохо…

— Не могу… Сейчас не могу, ни видеть его, ни слышать.

Мама высвободилась из моих объятий и медленно, шаркая ногами, как вековая старуха, поковыляла к себе. Чтобы не застонать от отчаяния в голос, я закусила пальцы. Прислонилась к прохладной стене и скользнула растерянным взглядом по своей когда-то стерильной кухне. О прежнем порядке теперь мне можно было только мечтать. На столе вперемешку лежали румяные помидоры, перец и зелень… Из носика электромясорубки в большую миску с глухим звуком стекали капли томата. Ляп-ляп. В огромной кастрюле шипела вода, и позвякивали стерилизующиеся в ней банки. В воздухе пахло чесноком и маринадом — так привычно и по-домашнему, что от этого еще сильнее хотелось плакать, ведь я знала, что все привычное и понятное осталось в далеком прошлом.