Улицы были ещё раскисшими и потому его ботфорты увязали в грязи по щиколотку. Жедон в своём новеньком, с иголочки, хорошо сшитом тёмно-зелёном камзоле, чёрных штанах и ботфортах, пошитых по фасону его нарядов, выглядел красавцем, но он и без того не был уродом. Поэтому на него заглядывались все встречные девушки, а глядя на Иля быстро опускали глаза. Ну, тут было всё понятно, графы на простолюдинках не женятся, а уподобляться тем своим подругам, которые плевать хотели на репутацию, им не хотелось. Им хотелось выйти замуж за какого-нибудь ремесленника из числа старших сыновей, а не за солдата, решившего осесть в их городе, которому было на такие мелочи плевать и готового пойти в примаки ради крыши над головой. Майорат налагал на нравы ведийцев свою печать и Иль этому не удивлялся. Было хорошо уже то, что это Великое Княжество, как и предыдущее, ни с кем не воевало, как и почти весь срединный Ромварен. Вот если бы сейчас шла большая война, то тогда бы им было куда сложнее путешествовать.

Иль заглянул уже в шесть кузниц и ни одна из них ему не приглянулась и теперь они шли в седьмую, самую большую, принадлежащую какому-то Гастеру Колксу. Один из подмастерье за мзду в виде двух серебряных монет шепнул ему, что кузнец Гастер слывёт в городе самым лучшим оружейником. Иль в этом очень сильно сомневался, но высказывать свои сомнения вслух не стал, чтобы не заводить разговоров на эту тему с Жедоном. Они прошагали с полквартала, как из-за каких-то бочек выбежал парнишка лет четырнадцати и принялся клянчить:

— Ваша светлость, подайте милостыню.

Вообще-то нищих в Тевране было подозрительно мало, да, и этот паренёк не выглядел совсем уж оборванцем. Иль широко и открыто улыбнулся ему и засунув руку в карман, спросил:

— Так, молодой человек, чего же вы изволите получить от меня, рыбу или удочку?

Парнишка оказался смышлёным и бойко ответил:

— Сначала рыбу, ваша светлость, а потом удочку. — Вздохнув, он честно признался — Ваша светлость, я не попрошайка. Просто моя мамка целых три недели гнула спину на кожевника, перемыла целую гору кож, а он сказал ей, чтобы за деньгами она пришла только через неделю. Она лежит пластом, плачет, а дома, хоть шаром покати, и братишка с сестрёнкой тоже ревут. Есть хотят.

Или поцокал языком, засунул руку в карман и вытащив из него всё серебро, что в нём было, протянул его парнишке и сказал с всё той же доброй, открытой улыбкой:

— Ну, раз так, то держи, да, смотри, не потеряй по дороге. Ступай в лавку и купи в дом съестного, а завтра с утра приходи на постоялый двор «Домашний уют», спросишь там графа Ильхема де-Шорна. Я буду ждать тебя поутру. Как тебя зовут, парень?

Парнишка, пряча серебро в карман, воскликнул:

— Виго, ваша светлость! Я обязательно приду за удочкой, ведь если есть удочка, то и рыба будет каждый день.

— Правильно мыслишь, Виго. — Смеясь сказал Иль — Будет тебе удочка. А теперь слушай меня внимательно, Виго. Как только купишь продуктов и отнесёшь их домой, то сделаешь так, пойдёшь к кожевнику и передашь ему такие мои слова, — ежели кожевник не выплатит твоей матери всё, что он ей должен за её работу по справедливости, то тогда граф де-Шорн выкупит у неё его долг за тысячу золотых даргов и придёт их стребовать с него. У тебя, похоже, отца нет, Виго, раз за мамку заступиться некому?

Виго вздохнул и ответил:

— Нет, ваша светлость, он в три года назад помер.