Изредка мелькали транспаранты с лозунгами на дари, а рядом — по-русски: «Мир и прогресс Афганистану» или «Советские специалисты — с народом». Где-то вдалеке прозвучал одиночный выстрел, я взглянул на водителя, но он ехал, не меняя выражения лица.

— Часто стреляют? — спросил я.

— С утра реже, к вечеру бывает «веселее», — буркнул он. — Это же Кабул, товарищ корреспондент. А до этого бывали где? Ну, в горячих точках.

— Приходилось. Я служил в 77-й бригаде в Джелалабаде, — сухо обронил я, вспомнив моменты службы моего предшественника.

Водитель уважительно кивнул.

— Ого! Значит, вы про Афганистан знаете немало.

Мы въехали в узкий квартал с бетонными пятиэтажками, на многих из которых висели флаги. Район, как объяснил мне водитель, называли Старым микрорайоном.

— Ваш дом, — сообщил водитель останавливаясь.

Я поблагодарил позитивного паренька и вышел из машины.

Корпункт в Кабуле мало чем отличался от той квартиры, что была в Бейруте. Обыкновенная трёхкомнатная квартира в пятиэтажке. В соседях у меня ещё двое советских граждан, все остальные — местные.

Внутри царил старый добрый беспорядок. Корпункт не использовался уже почти год. Почему так долго никого не интересовал Афган в редакции, понять сложно.

В одной из комнат на стене карта Афганистана с флажками, под ней портрет Андропова, которого уже и в живых нет. Рядом плакат «народ Афганистана уничтожит наёмные банды международного империализма». На плакате был нарисован усатый афганец, давящий прикладом АК свиней в костюмах.

В квартире было две кровати, также диван в гостиной. Окна выходили во внутренний двор с сушащимися портянками и подвешенным кабелем связи. Простой быт военных журналистов.

Я закинул вещмешок на кровать, расправил рубашку и первым делом пошёл к телефону. Аппарат стоял на столе рядом с картой и, на удивление, работал. Сняв трубку, позвонил в редакцию.

— «Правда», приёмная.

Скоро из динамика донёсся знакомый голос моего редактора. Я ему «доложился» о прибытии.

— Это хорошо, Лёша. Работа у тебя несложная. Проверь, что там происходит, потому что командование не даёт чётких данных. Особенно никто не комментирует потери. А ведь такого не было уже давно, чтобы за короткий период почти 30 человек погибших.

— Ясно. Завтра уточню на месте, в штабе 40-й армии. Скорее всего выдвинусь куда-нибудь в расположение частей.

— Лёш — не геройствуй! Будь аккуратен.

— Принято, — отозвался я и положил трубку.

Весь оставшийся день я наводил марафет в квартире и отсыпался, буквально прибитый жарой к кровати.

Утром надел хб-шную рубашку, заправив её в брюки. Прихватил выгоревшую от сирийского солнца кепку и, взяв свой рюкзак, вышел из корпункта.

На улице уже начинало припекать. Воздух в Кабуле был тяжелее, чем в Москве, суше и гуще. Пыль поднималась от каждого проезжавшего автомобиля, и дышать было невозможно.

Штаб 40-й армии располагался в том самом дворце Тадж-Бек. Именно здесь была проведена легендарная операция «Шторм-333», во время которой был ликвидирован Хафизула Амин.

Контрольно-пропускной пункт с зелёной будкой и с красной звездой, встречал меня надписями: «Предъяви пропуск в открытом виде».

На посту стоял рядовой в выцветшей форме и с автоматом. Документы проверяли долго и нудно. Меня явно не ждали, да и штаб, как ни крути — режимный объект.

— Правда «Правда»? — хмыкнул дежурный офицер, листая командировочное предписание.

— Правда, — улыбнулся я.

— Чё больше писать не о чем в СССР? — съёрничал он.

— Документы в порядке? — строго спросил я.