— Допустим.

— Организуй мне вылет домой.

Казанов посмотрел по сторонам и посмеялся.

— Лети. Вон самолёт, — ответил Виталий.

Я обернулся, чтобы посмотреть на стоящий за спиной Ил-76. Он стоял на бетонке аэродрома Тифор, как огромный кит на суше — серый, массивный, с открытым грузовым люком. Все его элементы были открыты: рампа опущена, гермостворки и боковые створки открыты. Ещё и боковая дверь нараспашку.

— А что я в Союзе скажу про паспорт? Усы, лапы и хвост — вот вам мои документы?

Но Казанов продолжал улыбаться.

— Лети, Лёша. Вон самолёт, — повторил он, сел в машину и уехал.

Я решил убрать мой орден в рюкзак. Когда я его открыл, обнаружил в нём и мой служебный паспорт, и паспорт гражданина СССР. А ещё все плёнки, кассеты и фотоаппарат.

— Ну, почти волшебник, — ответил я и пошёл к самолёту.

Подойдя к «Илюше», я вновь рассмотрел этот большой лайнер с Т-образным хвостовым оперением.

Каждая консоль крыла оборудована мощной механизацией с предкрылками и закрылками. На концах консолей крыла расположены элероны, а перед закрылками интерцепторы. Насколько помню, именно они предназначены для гашения подъёмной силы крыла после касания колёсами взлётно-посадочной полосы.

На входе в грузовую кабину проверяли по списку всех, кто убывает домой. Удивительно, но в этом списке был и я.

— Карелин. Есть такой?

Меня пропустили на борт.

Поднялся по рампе, чувствуя под ногами лёгкое скольжение, и зашёл в грузовую кабину. Внутри уже сидели человек тридцать — советские солдаты, офицеры, инструкторы и несколько гражданских. У кого-то бинт на лбу, кто-то держал руку на перевязи, кто-то просто смотрел перед собой.

Бортинженер и техник по авиационно-десантному оборудованию АДО размещали всех по местам.

— Во время полёта вести себя адекватно. Пить и курить воспрещается только тем, кто не пьёт и не курит. Нам потом вас не на чем развозить домой, — предупредил бортовой инженер.

Двигатели ещё не гудели, но в воздухе уже пахло керосином и раскалённым металлом. В грузовом отсеке, царила полумгла, освещённая точечными лампами над сиденьями вдоль бортов.

Я устроился на сиденье у левого борта, втиснув рюкзак под ноги. Противоположный борт заполнялся людьми — шли молча, с лицами, которым не нужно слов. Техник по АДО быстро проверил, как распределился личный состав.

Вскоре запустился первый двигатель. За ним второй. Металлическое нутро самолёта наполнилось гудением, вибрация пошла по полу. Гудение росло, словно нарастал прилив в глубине океана.

Я машинально поправил рюкзак и посмотрел в иллюминатор. В животе засосало — не от страха, а отчего-то другого, глубже. Впервые за многие месяцы я летел домой.

— Покатились, — услышал я голос соседа, когда самолёт стронулся с места.

По борту пробежала дрожь, и «Ил» начал медленно катиться. Через иллюминаторы видно было, как вбок уходит пустыня, как сирийские солдаты и наши офицеры провожают глазами огромную махину. Один из них мужчин вскинул руку в прощальном жесте. Может, просто от солнца заслонился.

Самолёт вырулил на полосу. Двигатели взвыли в полную мощность, и металл под ногами зарычал. Ил-76 рванулся вперёд. По фюзеляжу прокатился грохот, казалось, каждая заклёпка сейчас вылетит. Но это был нормальный звук — звук машины, вырывающейся с войны.

— Поехали… — пробормотал сосед справа.

Я смотрел в иллюминатор. Пыль, солнечные блики, полосы аэродрома. Самолёт подбросило, и наступило ощущение полёта.

Мы оторвались.

Под нами быстро уходила земля. Сирийская пустыня, как выцветшее покрывало, тянулась до горизонта. Где-то вдали блеснули крыши ангаров, чуть дальше — пыльный силуэт города, и всё это осталось внизу.