— Ещё вопросы?

— Только один.

— Слушаю.

— История с юной девушкой-мещанкой — выдумка?

— От первого до последнего слова. — Витман взглянул на меня с уважением. — Могу узнать, как вы догадались?

— Слишком уж гладко звучала. Такие истории хорошо смотрятся в воскресных журналах, но не в реальности. А ещё она слишком хорошо подтверждала вашу так называемую теорию… На самом деле — каков процент людей, которые после ношения амулета сумели сохранить дееспособность?

— Едва ли один человек на десять, — буркнул Витман.

— Если Его величество узнает об этом…

Витман поморщился:

— Не сносить мне головы, разумеется. Полагаете, что сумели удивить?

— Полагаю, что подобных эпизодов в вашей жизни было немало.

— Осуждаете? — покосился Витман.

— Если бы осуждал, во время аудиенции молчать не стал бы. — Я протянул ему руку. — Вы смелый человек, Эрнест Михайлович.

— Служу Отечеству, — пожимая мою ладонь, проворчал Витман. — Я, разумеется, прекрасно понимаю, какой это риск для великого князя. Но также отчётливо понимаю, что мы столкнулись с ситуацией, когда рисковать придётся очень многими людьми — независимо от чинов и званий. Это будет постоянный, ежедневный риск. А в результате мы либо победим…

— Мы победим, — оборвал я. — Всё.

— О, — Витман улыбнулся. — Да вы, оказывается, суеверны, капитан Чейн!

— Никогда этого не скрывал.

— Что ж, приятно встретить единомышленника. Хотя неудивительно, конечно. Ремесло у нас опасное. Тут и по дереву стучать начнёшь, и от чёрных кошек отплёвываться, и колесу молиться.

— Точно, — согласился я.

На этом мы с Витманом расстались.

* * *

Когда я приехал в Барятино, над въездной аллеей уже поднялось солнце, а на первом этаже особняка начали суетиться ремонтники.

Швейцар с поклоном передал мне записку. Заговорщически прошептал:

— От госпожи Алмазовой.

Я кивнул.

«Ваше указанiя выполнѣно, капитан.

Я улыбнулся. Пробормотал:

— Вот же язва.

— Чего изволите? — насторожился швейцар.

— Ничего. Отдыхай.

Я поднялся наверх.

Второй этаж от разрушений почти не пострадал. Кое-где вышибло балясины из перил, разбились две напольные вазы, украшавшие коридор, да со стен попадали фотографии в рамках. А так — ничего. Даже двери целы.

Я заглянул в комнату Нади. Спит, как младенец — обняв любимого с детства плюшевого тигра. А к деду и заглядывать не пришлось, храп я услышал ещё из-за двери.

Пошёл к себе. На диванчике, который остался здесь с тех пор, как я делил комнату с Его императорским высочеством, развалился Вова. Домой он не поехал — побоялся, видимо, оставлять Надю одну. Мало ли, кому тут ещё взбредёт в голову швыряться магией.

— Спасибо, что не в моей кровати, — глядя на Вову, проворчал я. Подумав, добавил: — И не в Надиной.

Хотя такое, в присутствии дома живого Григория Михайловича Барятинского, едва ли могло произойти.

Вырубился я, кажется, раньше, чем успел лечь.

* * *

Когда проснулся, понял, что проспал почти весь день — солнце уже перебралось на другую половину комнаты. Вовы на диванчике не оказалось.

Видимо, он пробудился раньше меня, да отправился домой подобру-поздорову. Резонно рассудил, что празднование именин закончилось, Наде ничто не угрожает, и, объективно, делать ему тут нечего.