Сделав шаг назад, Ларин уступил дорогу тут же покинувшему кабинет Вадиму.

В глазах молодого человека на мгновение промелькнул страх. Впрочем, уже подойдя к двери, Саперов оправился. Чуть повернув голову назад, он презрительно цыкнул сквозь зубы:

– Пока, папашка! – И, выйдя из кабинета, пренебрежительно пнул за собой дверь ногой.

Ларин долго сидел за столом с застывшим лицом. В висках сильно пульсировало, глаза покраснели. Наверное, поднялось давление.

«Что же за день такой сегодня? – с горечью подумал Виктор Андреевич. – Ну все в одну кучу. Как будто бы все нити запутались в одном клубке!»

А ведь в детстве казалось, вспомнил Виктор Андреевич, что жить так легко.

И он, маленький Витя, постоянно приставал к матери с одним и тем же вопросом:

– Мама, а почему взрослые говорят, что жизнь очень тяжелая?

– Вот подрастешь, сыночка, – грустно улыбалась мать, – и поймешь, что не так уж легко жить человеку.

«Мама, мама, ты всегда была права». Представив лицо молодой матери, Ларин с болью поморщился.

Где ты сейчас, моя родная? В закрытом ящике гроба безвольно трясется твое безжизненное тело. Как страшно, наверное, будет увидеть тебя мертвой, с застывшими на груди желтыми сложенными руками…

Был жаркий летний день. И мальчик Витя сидел на большом вишневом дереве, зарывшись в гуще зеленых листьев. Он срывал спелые ягоды и, запихивая в рот сразу по несколько, с наслаждением давил их деснами. Даже во сне, спустя много лет, он чувствовал этот терпкий вкус темно-бордовой мякоти, оставшийся на всю жизнь одним из самых ярких воспоминаний детства.

Внизу под вишневым деревом стоял летний садовый столик, и мама Виктора, кареглазая и черноволосая женщина с чуть лукавой и грустной улыбкой, постоянно прятавшейся в уголках губ, лепила на столе вареники с вишнями.

Сын бросил с дерева несколько вишен маме прямо на стол и с азартным нетерпением ждал, что вот сейчас мама поднимет вверх на него свои немного испуганные и широко распахнутые глаза и с напускной серьезностью погрозит ему вымазанным в муке пальцем. Этого с замиранием сердца ожидал десятилетний мальчик Витя.

А пятидесятидевятилетний Виктор Андреевич уже знал, что мама никогда больше не сможет поднять на него свои немного испуганные и широко распахнутые глаза…

«Мамаша, ну что вы так, не горюйте, вернется ваш сын. Он только туда и обратно. Такой сын не может не вернуться. Скорый поезд Москва – Гудермес отправляется. Дай вам Бог, ребята»:

Ларин изо всей силы шарахнул кулаком по столу. Она что, специально, что ли?! Назло?!!

ХОМЕНКО

Сотрудники накачивались кофе «на халяву». Компания, желавшая получить подряд на установку таких автоматов во всех залах, презентовала для «испытаний» один и гарантировала его загрузку сырьем. Его доили с такой интенсивностью, что уже через неделю автомат выработал полугодовой ресурс. Его починили, заправили вновь, но былой популярностью металлический бармен уже не пользовался, да и кофе, надо сказать, у него неважнецкий. Однако горячо, и то ладно.

Жаль. Жаль, что упущена возможность прижать к ногтю тех, кто развлекался в спецвагонах. Роман проверил только один. Что творилось в двух других, неизвестно. Но когда заикнулся о необходимости доставки клиентов в отделение, Тимошевский вдруг испугался. Роман понять не мог метаморфозы, случившейся с начальником. И ведь не надо стягивать туда много сил. Хоменко и два оперативника взяли бы всех. Оказавшиеся в пикантной ситуации клиенты все равно что стадо баранов, куда укажут, туда и пойдут. Тем более если заранее изъять документы. Пусть кричат об адвокатах, о праве на личную жизнь. Фотограф щелкнул его неглиже, и пусть теперь доказывает свой супруге, что он не Билл Клинтон, а рядом не Моника Левински.