-  Врешь ты все, Ванюшка-то, - укоризненно сказал Кузьма Платонович, - ты и есть душегуб, все от тебя плачут. Станового надо вызвать-то, пущай дознание учинит.

    -  Правда, пошлите за становым, - сказал помещик. - А Иван Иваныч пусть пока у себя в комнате посидит, развяжите его.

    Я, заметив, как радостно блеснули глаза Вошина, поспешил вмешаться:

    -  Негоже его в доме оставлять, он еще по злобе пожар сделает (пожаров на Руси всегда панически боялись, почти так же сильно, как начальства), нет ли у вас какого-нибудь специального помещения? Вроде арестантской?

    -  Как же не быть, есть! - сказал, радостно потирая ручки, Кузьма Платонович. - Сам же Ванюша-то и построил-то. Вот пущай напоследок-то и попользуется.

    -  Право, я не знаю, - смутился «душегуб и кровопивец». - Ежели, правда, пожар… Ах, делайте, как сами знаете…

    Кузьма Платонович под ругань Вошина, попрекавшего его за неблагодарность, кликнул слуг и велел отвезти задержанного в темную.

    Между тем очнувшаяся после обморока соучастница тихо встала с пола и попыталась улизнуть из комнаты.

    -  А ты, Аграфена Михайловна, куды? Чай, скажешь, не знала, какое твой братец злодейство учинить намеревался? - остановил ее старик, беря административную инициативу в свои руки.

    -  Ах, батюшка Кузьма Платонович, я просто потрясена, какие на нас наветы идут. А вы, Василий Иванович, столько мне про свой амур говорили, а теперь такой пассаж делаете.

    -  Ничего я вам про амур не говорил, это вы вместе с Ванькой меня жениться хотели заставить. Это вы все про амуров говорили, Аграфена Михайловна, с кузеном вашим, изменщиком! - обиделся Трегубов.

    -  Говорили! Говорили! Вы, после таких слов, изменщик и не комильфо, Василий Иванович! Мне как благородного звания девице и дочери бригадира таких слов слышать не положено!

    -  Какая такая девица! - неожиданно закричала дородная дама со вздорным выражением лица. - Ты не девица, ты блудница! Батюшка, Василий Иванович, я за тебя жизнь положу, я тебя в обиду не дам! Никакая она не ванькина кузина, она ему как есть полюбовница. Он тебя на ней оженить хотел, а потом смертью лютою извести. Господь, он правду видит, не даст попустительствовать!

    Василий Иванович побледнел и откинулся на подушки. Судя по лицам собравшихся в комнате, сейчас должен был начаться «час X». На костях поверженного управляющего приживалы спешили заработать себе индульгенции на будущее и «политический капитал».

    Нам с Алей эти разборки были совершенно неинтересны, а Трегубову еще и опасны для здоровья. Меня больше занимало то, какими глазами смотрит Алевтина на молодого красавца с романтической бледностью на челе.

    Василию Трегубову, по моим подсчетам, было чуть за тридцать, но выглядел он значительно моложе благодаря наивному и честному выражению лица. Даже в болезни, не оправившись от ран и потери крови, он смотрелся романтическим героем и писаным красавцем. У него были большие выразительные глаза, роскошные русые кудри, волевой подбородок с ямочкой, белоснежные зубы и какое-то внутреннее обаяние.

    Аля глядела на красивого барина во все глаза, явно сопереживая обрушившимся на него бедам. То, о чем думал я, ее в данный момент, судя по всему, не очень интересовало.

    -  Вы что, не видите, что Василию Ивановичу плохо, - сердито сказал я присутствующим.