-  Вы что, не видите, что Василию Ивановичу плохо, - сердито сказал я присутствующим. - Извольте покинуть комнату, больному нужен покой. Тебя это тоже касается, - добавил я специально для Алевтины, которая и не подумала выйти из спальни красавца.

    Она рассеяно посмотрела на меня, улыбнулась загадочной, блуждающей улыбкой и послушно удалилась вместе со всеми из комнаты.

    -  Где слуги? - свирепо набросился я на доброхотного старичка Кузьму Платоновича.

    -  Ожидают-то приказаний благодетеля, - почтительно ответил он.

    -  Пусть заберут этих, - я указал на заговорщиков, - и отведут в холодную. И прикажите послать за становым приставом, пусть срочно приедет.

    Кузьма Платонович прищелкнул каблучками стоптанных сапожек и выскочил наружу. В спальню тотчас вошли дюжие дворовые и вывели связанного управляющего; плачущая Аграфена Михайловна сама пошла следом.

    В комнату заглянула Аля и сделала мне приглашающий знак глазами. Я вышел к ней.

    -  Мужики их хотят убить, - сказала она и указала глазами на удаляющуюся процессию.

    -  Больного не беспокоить. Под вашу ответственность, - ни к кому конкретно не обращаясь, распорядился я. - Вы пойдете со мной, - сказал я Кузьме Платоновичу. - Посмотрим, что у вас здесь за холодная.

    Мы со старичком вышли вслед за арестованными во двор, где меня «во всеоружии» дожидался Иван. Я успокоил его, сказав, что у нас все в порядке, и мы все вместе пошли на зады усадьбы, оберегая управляющего от самосуда.

    «Темная», построенная стараниями Вошина, оказалась настоящим тюремным казематом, сложенным из тесаного камня с окованными железом дверями. Детище управляющего впечатляло мощью и неприступностью. Такой тюрьме могла позавидовать иная губерния.

    При нашем приближении из караульной будки вышел сторож с ружьем и здоровенными ключами, прикрепленными кольцом к поясу.

    -  Отворяй темную, - весело закричал ему один из конвоиров, - арештантов тебе привели.

    Стражник, пожилой мужик с солдатской выправкой и седыми усами, недоуменно уставился на своего недавнего начальника, понял, что власть переменилась, и поспешно бросился открывать двери темницы. Я пошел следом за ним. Со скрипом раскрылась тяжелая дверь, и из помещения пахнуло смрадом и сыростью. Я хотел остаться снаружи, но любопытство пересилило брезгливость. Помедлив и глубоко вдохнув свежего воздуха, я вошел внутрь тюрьмы следом за остальными.

    Вошин, которому конвоиры незаметно для нас всю дорогу делали мелкие пакости, тихонько подвывал от боли и унижения. Аграфена Михайловна впала в транс и ни на что не реагировала.

    Обширное помещение темницы освещалось только через отдушину, оставленную у самого потолка. После дневного света я ничего не смог разглядеть, зато отчетливо услышал бряцание цепей.

    -  Эй, командир, - обратился я к стражнику, - кто у тебя здесь сидит?

    -  Бродячий человек, - ответил старик. - Его барин Иван Иванович посадили.

    Между тем конвоиры так толкнули Вошина, что он с воплем грохнулся на каменный пол.

    Внутренне я был с ними согласен. Иван Иванович, сколько я успел его узнать, получал то, что заслужил, но страсть глумиться над поверженным, распространенная в моем народе, была не менее отвратительна, чем беспредельная наглость начальства.

    -  Эй, вы! - рассердился я.