Получалось, что я начал реально жить в сказочном мире, однако, сомнений по поводу своей собственной психической «адекватности» у меня не возникло. Все окружающее было буднично, нормально и «мальчики кровавые в глазах» у меня не плясали.

    Немного успокаивали размышления о выборочности нашего восприятия. У Жванецкого есть рассказ на эту тему: «Я болею, все болеют. Я умираю, все умирают»

    Попав в искривленное время и нарушив какие-то неведомые мне законы, я сам превратился в аномалию. Возможно, этим и объясняются странные знакомства и необычайные события, в которых я время от времени против своей воли участвую.

    Правда, возможно и другое объяснение: я стал присматриваться к людям с других сторон, чем раньше, и начал замечать те их поступки и качества, на которые раньше просто не обратил бы внимания. Потому-то никто из моих знакомых и не заводил разговор о том, что он живет уже пятьсот лет или умеет превращаться в паука. Еще несколько месяцев назад, услышь я такие откровения, я бы просто стал избегать этого человека, как ненормального.

    Теперь все изменилось, и я сам стал более, чем фантастической фигурой. Как и освобожденный вчера узник, за которого ратовал Иван…

    -  Как твой знакомец? - спросил я его.

    -  Отходит, - кратко ответил Иван, отводя в сторону глаза.

    -  Что же ты мне не сказал?

    -  Чего там говорить. Коли любопытно, пойди да взгляни.

    -  Где он?

    -  Со мной.

    -  А тебя, кстати, где разместили? - спросил я, испытав укоры совести, за то, что вчера совершенно забыл про него.

    -  В конюшне, при лошадях. Где же еще.

    -  А наш найденыш?

    -  Я же сказал, что со мной, в конюшне, где ему еще быть.

    -  Пойдем, посмотрим, может быть, я смогу ему помочь.

    -  Не надо никому помогать. Ежели судьба ему помереть, то и так помрет, а нет, и без тебя оклемается.

    -  Может быть ты, Иван, кончишь темнить? - рассердился я. - Что за манера наводить тень на плетень.

    -  Охота, так пойдем, - недовольно ответил он, пожимая плечами. - За показ денег не просят.

    Мы отправились на конюшню. Трегубовских лошадей содержали в просторных стойлах в отменной чистоте. Мы прошли в закуток, отгороженный от основного помещения перегородкой, вероятно, подсобное помещение для конюхов.

    Там, укрытый овчиной, лежал давешний страдалец. Иван достал ему чистое белье, вымыл и переодел, и тот выглядел не так страховидно, как вчера. Несмотря на то, что он был невероятно слаб от голода, выглядел он сильным, волевым человеком, больше привыкшим командовать, чем повиноваться.

    Выражение лица у этого человека было не крестьянское. Его запавшие глаза горели лихорадочным блеском. Иван вчера хорошо над ним потрудился: не только отмыл в бане многомесячную грязь, но и подстриг по крестьянской моде ему бороду и волосы на голове. Освобожденный узник был не просто худ, он был бестелесен.

    -  Здравствуйте, - поздоровался я.

    Человек пронзительно поглядел мне в глаза, сглотнул слюну так, что дернулся ком в его худом горле и кивнул головой.

    -  Ты чем его кормил? - спросил я Ивана, упрекая себя, что вчера же не занялся освобожденным узником.

    -  Дворовым толокно давали, и мы с ними ели.

    -  Ему нужно вареное мясо и зелень.