Я не совсем уверенно протянул вверх руку. Ладонь прижалась к дереву. Я толкнул.

Крышка с полсекунды упиралась, потом приподнялась. Всего на дюйм, не больше. Чернота внутри хранила тайну. Я начал медленно выпрямлять руку, и дыра стала расширяться, как темный беззубый рот...

– Майк!

Крышка люка захлопнулась, и я чуть не свалился со стула (кажется, сверху снова послышалось торопливое поскребывание). Я поколебался, руки потянулись попытаться еще раз, но голос Мидж снова позвал снизу:

– Майк, я вернулась! Ты где? Иди сюда, я принесла горячего – ну, оно было горячим – тебе на обед! Я так неслась из деревни, что оно не могло совсем уж остыть! Майк, ты меня слышишь?

– Эй! – крикнул я вниз.

Снова взглянув на люк, я пожал плечами. Заглянуть туда никогда не поздно. Вероятно, там только стропила и мыши. Торопиться некуда. А кроме того, я практически не завтракал и проголодался.

Во всяком случае, так я себя оправдывал.

Я соскочил со стула и спустился к обеду.

Серый дом

К тому времени, когда мы приступили к еде, «горячие» пирожки, что Мидж купила в деревне, были уже чуть теплыми, но, тем не менее, восхитительными и сытными. Я проглотил два, пока она справлялась с одним, и полез в мешок с яблоками, которые Мидж тоже привезла из деревни.

– Настоящий ужин я приготовлю вечером, – сказала она.

– Прекрасно, – ответил я между чавканьем. – Как там Кентрип?

– Хорошо. Люди в магазинах стали очень приветливы, когда узнали, где я живу.

– Ты им сказала?

– Они сами спросили в овощном и в булочной, не проездом ли я. Мне показалось, они держались несколько отчужденно, пока я не сообщила, что буду постоянным покупателем. Но и тогда смотрели с подозрением, пока я не сказала, что мы поселились в Грэмери. После этого они совсем растаяли.

– Рассказали что‑нибудь о мамаше Калдиан?

– Не зови ее так, Майк.

Я посмотрел в потолок.

– Не хотел вас обидеть, Флора. Просто у меня такая манера.

– Они особенно о ней не распространялись, но, насколько я поняла, она была чем‑то вроде местной легенды, хотя и жила очень уединенно.

– И неудивительно, если она жила здесь.

– Это не так уж далеко.

– Для старушки могло быть и далеко. Знаешь, мы ведь так и не выяснили, отчего она умерла.

– Надо полагать, от старости, – ответила Мидж, и в ее голосе послышалась нотка жалости. – Надеюсь, она не болела здесь в одиночестве.

– Сомневаюсь. Наверняка она могла позвонить друзьям или соседям. Да и медицинская помощь, наверное, была обеспечена. И все же жилось ей, наверное, грустно – в одиночестве, без родных.

Мидж повернулась на стуле, чтобы взглянуть в открытое окно на кухне.

– Не думаю. Не думаю, что в Грэмери ей было одиноко.

Ее глаза сосредоточились не на виде за окном, а на чем‑то очень далеком, вне этой планеты.

– Ты становишься чудачкой, – предупредил я.

Мидж рассмеялась, вдруг вернувшись во времени и пространстве.

– Чудачкой, я? А кто лежал на рельсах и клялся мне в неумирающей любви? Кто ест крутые яйца прямо в скорлупе? Кто после Нового года пришел домой в полицейской каске и без брюк? Кто...

Я поднял руку.

– Яйцо я съел на пари. Да и было это в юности.

– Выходка с каской имела место два года назад.

– Видишь, как я повзрослел? Ладно, у нас много дел.

У меня такая стратегия – менять тему, когда почва ненадежна. Я встал из‑за стола, и стул скрипнул по плиткам на полу. Мидж погладила меня по руке.

– Ты все утро работал не покладая рук, почему бы нам не сделать перерыв? Нет никакой необходимости все заканчивать сразу.