Лекарства, что прописал доктор, на самом деле купить было некому. Отвлекать Валю Рожнова от дел Виталий Викторович не пожелал, поэтому кое-как оделся и сам потопал в аптеку, благо она находилась недалеко. На улице стоял золотой сентябрь. Погода была почти летней, только с заходом солнца приходила прохлада, напоминающая о том, что лето уже закончилось. И ведь надо же было в такие славные дни заполучить воспаление легких!

Проходка по улице далась Щелкунову нелегко. Кое-как доковыляв до аптеки, он получил по рецепту лекарства и отправился обратно. По дороге один раз пришлось передохнуть и посидеть минут пять-семь на лавочке, – сил совсем не было. Домой Виталий Викторович пришкандыбал весь взмыленный, как скаковой конь, первым пришедший к финишу. Рубашка была столь мокрой от пота, что хоть отжимай. Раздевшись до трусов и приняв лекарства, Виталий Викторович завалился на кровать и тотчас забылся сном. Ненадолго, минут на пятнадцать. Так продолжалось около трех часов: он то засыпал, то просыпался, то снова дремал. И снилась при этом всякая муть, оставляющая какой-то неприятный осадок в мозгу и душе. Словом, на нормальный сон, во время которого организм отдыхает и восстанавливается, а болезнь понемногу отступает, это было не похоже. Равно как и на бодрствование.

Вечером к Щелкунову заявился Валентин Рожнов. Принес полную сетку яблок и большой толстокожий апельсин, очевидно, купленный на базаре, поскольку в магазинах апельсинов было не купить уже где-то лет семь-восемь. Старший оперуполномоченный доложил о полученных результатах и, посидев с полчаса, ушел, пообещав завтра прийти снова, – Виталий Викторович мало что понимал из сказанного и, конечно, ни проанализировать, ни дать своему подчиненному дельный совет он не мог. Потому и разговаривать с Щелкуновым было трудно. Ну, это как трезвому говорить с сильно пьяным: ничего путного дать такой разговор не может…

Ночью Щелкунову снился странный сон. Сказочный, а может, и не очень. Будто он заблудился в лесу, да еще забрел в какое-то болото, и куда идти дальше, а главное, как идти, ему было неведомо. Стоит он на каком-то пятачке (незнамо как он туда попал), и куда бы ни ступил – чувствует, что увязнет все больше. А тут к нему нечисть всякая норовит прикоснуться: болотная кикимора – старуха в рваном вонючем тряпье – своими крючковатыми пальцами за одежду дергает и щерится беззубым ртом, дышит на него застоявшейся плесенью. Из воды к нему тянет руки безглазый и отвратительный толстяк-болотник, на которого глянешь, и сразу блевать хочется. Какой-то мужик с зеленой бородой и усами угукает, как филин, и зло скалится: еще чуть, и тебе кранты. Верно, леший. Еще немного, и захватит его вся эта нечисть в свои очумелые объятия и утащит в болото на самое дно, если оно вообще имеется. А может, и нет тут никакого дна. А есть преисподняя, где вся эта гадская нечисть всячески мучает потопленных людей…

Тут вдруг появляется невесть откуда старичок малого роста и в шляпе, смахивающей на шляпку гриба, белой подпоясанной рубахе едва не до пят и лапотках из липового лыка. Смотрит на него и манит: пойдем, мол, дружок, со мной. «Да куда я пойду, увязну же», – хочет он сказать старичку, да только то ли язык не слушается, то ли слова все из головы повыветривались, и черепная коробка пустая и гулкая, как комната, из которой вынесли всю мебель. А может, это нечисть болотная чарами своими околдовала его и не дает возможности даже слово произнести – одно мычание исходит. А старичок в подпоясанной рубахе манит и манит: ступай, мол, со мной и ничего не бойся, не то поздно будет. А оно и впрямь, дело к развязке близится: болотник вот-вот его за ноги схватит да с собой в болото утянет, а кикимора ему в этом с большим удовольствием поможет… Остается одно: послушаться старичка, похожего на гриб-моховик. А он уж спиной к нему повернулся и пошел неторопливо и не оглядываясь.