- Хорошо, - повторил Серов. - Ты рассказал мне много интересного, Мартин. Теперь иди отдыхай.

    Деласкес встал, с поклоном сделал шаг к двери, потом остановился:

    - Простите мое любопытство, синьор капитан… Пинвин и Атартида - это что такое?

    - Антарктида - земля к югу от заморских Индий, а пингвин - тварь, которая там водится, - без тени улыбки пояснил Серов. - Очень далекие края от этих мест. И очень дикие.

    - Вы там бывали, господин?

    - Не довелось. Слышал от моряков, которые там плавали.

    Будут плавать через сотню с лишним лет, добавил он про себя. И будут те мореходы - Лазарев и Беллинсгаузен из России. Из далекой северной страны, у которой нынче ни флота приличного нет, ни, вероятно, даже морского флага.

    Ранним утром, когда показались с правого борта стены, башни и крыши Танжера, Серов стоял на шканцах, изучал берег в подзорную трубу и поглядывал на суетившихся вахтенных. «Ворон» готовился повернуть к восходу солнца; поскрипывал рангоут, хлопали паруса, и Хрипатый Боб, повторяя команды ван Мандера, орал на марсовых. Пролив, как помнилось Серову, был нешироким - в хорошую погоду с горных склонов над Альхесирасом и Тарифой удавалось разглядеть африканский берег. Когда-то он здесь отдыхал, и запомнилась ему бесконечная набережная, что протянулась от Альмерии до Малаги и дальше, через Фуэнхиролу, Марбелью, Эстепону до самого Кадиса. Вдоль нее теснились отели, и при каждом - рестораны и бассейны, бары и танцевальные площадки, сувенирные лавочки, автостоянки, пальмы, пинии, кактусы и всякая прочая экзотика. Жизнь била ключом, тысячи туристов бродили по улицам, ели, пили, болтали, глядели на рыб в океанариуме или валялись на пляжах. Ночью, особенно если смотреть с моря, берег озаряли огни и неоновое пламя реклам, и до прогулочного суденышка доносились музыка, шелест шин по асфальту, смех и вопли подвыпивших компаний. Но сейчас ни отелей, ни музыки, ни реклам и в помине не было; одни лишь нищие рыбачьи деревушки, лодки у причалов да звон далекого колокола - должно быть, звонили к заутрене.

    «А ведь я тут бывал, - подумалось Серову, - бывал, только поближе к берегу, когда катался на пароходике с девицей из Пскова. Как ее звали? Ксюша, Маша, Люда?.. Не помню, дьявол! Даже как познакомились, не помню… Ну не в этом соль. Главное, бывал!»

    Эта мысль его поразила. В прежней своей жизни он до Америки не добирался, равно как и до Африки, и причин для сравнения не имел. Но теперь перед ним оказалось нечто знакомое, и это выглядело чудом, каким-то неприятным волшебством. Знакомая земля, однако незнакомая… Сбросившая все, что возведут в три будущих столетия, от отелей и асфальта до мишуры цветных огней… Внезапно он с пугающей остротой ощутил, что нет еще ни привычной Москвы, ни железных дорог от Мурманска до Крыма, ни строгой прелести петербургских улиц - болото на том месте, где встанут Зимний, Исаакий, Медный Всадник, ростральные колонны и Александрийский столп! Болото да жалкие хибарки! А здесь, на испанском берегу, тропинка в диких скалах да ослик с погонщиком - то ли рыку везут на базар, то ли какую-то овощь…

    За спиной Серова раздалось покашливание, и он, опустив трубу, обернулся. Это был Сэмсон Тегг - глядел на него прищурившись и словно бы в сомнении.

    - Что с тобой, Андре? Акула меня сожри… Ты вроде бы не в себе?

    - Капитан всегда в себе, - молвил Серов, каменея лицом. - Я размышлял, Сэмсон. Иногда, знаешь ли полезно думать.

    - О чем?

    - О разном. О том, куда стремится бег планет, о прошлом и будущем, о провидении, судьбе и человецех - твари ли мы дрожащие или возлюбленные Господни чада.