А кому, как не мне повелевать эфиром?

Я едва сдержался, чтобы не сказать: «Сим-сим, откройся!»

Вместо этого я приложил щёку к преграде, почувствовал энергию, разливающуюся внутри. Отчасти это была чуждая мне энергия, в этот момент я осознал это достаточно чётко. Но в то же время это была и моя собственная стихия.

Я сосредоточился на пульсации моего собственного эфира. На звезде, мерцающей в моей груди, доставшейся мне от Антонио Сан-Донато. И затем совместив эти два различных, но перекликающихся потока, я проговорил:

— Вот я и пришёл.

Ничего не случилось. В смысле того, что на уровне звуков и ощущений ничего не изменилось. Перегородка просто перестала существовать. Словно мигом переместилась в иную реальность.

Тут же, быстро перебирая лапками, на разведку помчался Штопор. Остальные вскочили и мигом собрались, чтобы идти дальше.

А я стоял с закрытыми глазами, до сих пор чувствуя внутри пульсацию чуждой энергии. И я понимал, что что-то не так с источником этой энергией. Что-то сильно не так.

Вспомнились слова Марио.

«Она уже прошла последней тропой, если ты понимаешь, о чём я…»

И та сила, что верховодила тут, всё ещё могла многое, но тоже готовилась пройти последней тропой, если вы понимаете, о чём я. Что бы не создавало эфир, оно умирало.

* * *

Сделав шаг, мы поняли, что нам сильно повезло. За ближайшим поворотом, буквально в метре от зелёной поляны с цветами, залитой солнцем, находилась ещё одна ниша. Сейчас она оказалась открыта, но когда-то очевидно точно так же преградила путь некой экспедиции.

— Боги мои, — воскликнула Белла, закрыв рукою рот. — Что тут произошло?

— Ожидание, — ответил ей Кропоткин, прикоснувшись к черепу одного из сидящих скелетов. — Слишком долгое ожидание.

Собственно, совершенно сохранный скелет был только один, и он сидел ближе всего к несуществующей теперь перегородке. На нём оставались полуистлевшие обноски, по которым можно было предположить, что принадлежали они индейцам, не то майя, не то ацтекам, а, может быть, и инкам. Большая часть костей оказалась раздроблена и лежала кучей в стороне.

— Их пожрали те твари? — поинтересовалась Катерина, хотя по её виду можно было точно сказать, что ответ ей знать не хотелось.

— Нет, — Кропоткин покачал головой, из последних сил пытаясь скрыть правду, но она из него выплеснулась вопреки его желанию. — Следы зубов на костях — человеческие. Они слишком долго ждали, и в итоге один пожрал всех.

Вслед за этим последовало долгое молчание, которое прервал Марио.

— Это во многом суть человечества, — сказал он, вытирая глаза. — Иногда мы ничем не лучше тех тварей, с которыми боремся. А иногда даже хуже.

— Я с тобой не согласен, — ответил я, беря его за плечи. — Лишь у человека сострадание развито достаточно, чтобы вид развивался, несмотря ни на какие внешние угрозы. А частные случаи в экстремальных условиях не показатель. Они показывают нутро отдельных представителей. Поэтому никогда нельзя судить обо всех по нескольким экземплярам.

Он кивнул мне, и я почувствовал, что смог повлиять на его мнение. Хоть и не сильно.

* * *

Так как я был увлечён разговором с Марио, я не сразу заметил, что что-то неладное творилось с Архосом. Хотя должен был бы догадаться.

Он привалился к стене, но не так как остальные, хоть и устало, но всё-таки с уверенностью в том, что сейчас отдохнут. Он рухнул практически кулём и откинулся на стену, закрыв глаза. Лоб его покрывала испарина.

Белла, сидевшая рядом с ним, наполнила крышку от термоса горячим глинтвейном, подогретым благодаря стараниям Вали, и подала его Архосу. Для того, чтобы он заметил, что о нём пытаются заботиться, бабушке пришлось несколько раз ткнуть его в плечо.