На ее тихое «спасибо» Тай бегло глянул на Трейси, протягивая ей тарелку с мясными деликатесами. Трейси взяла тарелку, выбрала то, что ей по вкусу, и передала ему. Они оба молчали, и нервозность Трейси начала спадать. Тай не проронил ни единого слова о еде, но Трейси вдруг стало как-то не по себе.

Хотя у нее и в мыслях не было утверждать, что она сама приготовила завтрак, Трейси все же не хотелось попросту признаться, что она купила все в придорожном ресторане. На ее взгляд, важно только одно: это именно та еда, которую любил Тай. Ей бы ни за что на свете не хотелось, чтобы они оба зависели от ее кулинарных способностей, и уж меньше всего ей хотелось, чтобы Тай с презрением отверг ее подгоревшую стряпню и пошел питаться в столовку вместе со своими работниками. Будет унизительно, если выяснится, что она и на кухне справляется не лучше, чем в конюшне.

Раз уж она вынуждена вести хозяйство в доме Тая и ему все подается вовремя, то не так уж и важно, как это делается, даже если Трейси и придется мчаться сломя голову из дому трижды в день, чтобы купить готовую еду.

Они покончили с завтраком, и Тай спросил:

— Знаешь, как переключать звонки из дома?

— Мария объяснила.

Тай встал, пристально глядя ей в лицо.

— Очень вкусно, Трейси, спасибо.

В наступившей тишине так и вибрировал вопрос, и у Трейси занялось дыхание. Должна ли она признаться ему во всем?

Но Тай уже повернулся, чтобы уйти, и момент был упущен.

Трейси звонила в придорожный ресторан и неслась как сумасшедшая, чтобы забрать готовый заказ, еще четыре дня. Подъем в половине четвертого утра, сорокаминутная поездка туда и столько же обратно были весьма утомительными.

К тому же ей казалось, что она совершает что-то предосудительное. Тай съедал то, что она покупала, благодарил ее, затем всякий раз наступала неловкая пауза, когда ей казалось, будто он ждет от нее каких-то слов. От этого молчания, которое становилось все выразительнее, Трейси было очень не по себе. Без сомнения, Тай заметил, что на кухне ничего не готовится. Он частенько проходил через нее, входя в дом и выходя из дому, так что это никак не могло ускользнуть от его глаз.

И теперь угрызения совести терзали Трейси и днем и ночью. Все эти гонки с едой поставили ее перед еще одной мучительной нравственной дилеммой. И вот мучения ее достигли апогея. В тот вечер ужин прошел как обычно: Тай поблагодарил ее, помолчал, с отчужденным выражением глаз вышел из-за стола и направился в свой кабинет заниматься бухгалтерией.

Трейси слонялась по коридору. Молча приближалась она по толстому ковру к двери кабинета, но, не в силах собраться с духом, отходила от нее, потом снова возвращалась. Она в волнении проделывала очередной заход, когда до нее донесся громкий голос Тая:

— Либо входи прямо сейчас и выкладывай, что там у тебя, либо ступай во двор и меряй его шагами. Если эта проклятая половица еще хоть раз скрипнет, я взломаю пол.

О господи, он злится! Трейси еще за ужином показалось, что Тай в дурном настроении. Пожалуй, сейчас не самое подходящее время для признания.

— Входи, Трейси. По крайней мере хоть кому-то из нас станет легче, — снова крикнул он.

Ей послышался в этом сарказм, и она возмутилась. Тай умел запугать Трейси до смерти, а потом сам же и пожурить ее за то, что она его боится. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, переступила порог и остановилась на полпути к столу, когда Тай поднял глаза и сердито глянул на нее.

Напряжение этих дней: обида из-за его наплевательского отношения к ее репутации, не покидавшая Трейси ни на минуту; треволнения, связанные с желанием угодить ему на кухне; медленная пытка от его «спасибо» и выжидательного молчания — все это, вместе взятое, привело к тому, что ее расположение духа оказалось под стать его.