Тревейн почувствовал себя неудобно из-за того, что вынудил хозяйку таким путем напомнить ему о цели визита, и откашлялся:

– Госпожа Ортега, когда я в последний раз видел вашего отца, он говорил мне о вас. Он хотел, чтобы мы познакомились, и мне очень неприятно, что мы познакомились по такому печальному поводу. Прошу вас, примите мои соболезнования в связи с утратой. Уверяю вас, я разделяю ваше горе. Ваш отец во многих отношениях был одним из самых замечательных офицеров, под чьим началом мне приходилось служить.

«О господи! – подумал Тревейн. – Я не хотел говорить так официально. Это же звучит почти банально! Но что же мне говорить? Я всегда чувствую себя не в своей тарелке перед лицом трагических обстоятельств. Даже тех, которые затрагивают меня лично».

Мириам Ортега затянулась сигаретой и медленно выдохнула дым.

– Знаете, адмирал, думаю, отец был немного разочарован тем, что произвел на свет самого не склонного к военной службе отпрыска во всей Земной Федерации, но я достаточно изучила его образ мыслей, чтобы хорошо его понимать. Хотя иногда он и производил весьма беспечное впечатление, многое его серьезно заботило. В частности, он очень пекся о судьбе Земной Федерации и много размышлял о том, что значит служить в ее Военно-космическом флоте. Иногда он упоминал какую-то древнюю поговорку, в которой говорилось, что нужно прикрывать своим телом от ужасов войны тех, кого ты поклялся защищать. По-моему, он не мог представить себе более высокого призвания.

По выражению лица Мириам можно было предположить, что она полностью погружена в собственные мысли, но вот она подняла глаза на Тревейна, и тот почти физически ощутил несокрушимую жизненную энергию, которую она излучала. Когда она снова заговорила, ее голос был по-прежнему твердым, но слова вибрировали от эмоций.

– Наверное, отец желал себе именно такой смерти. Не буду отрицать, что мне его жалко, но, рискуя показаться бесчувственной, скажу, что не испытываю скорби. Скорбь для меня – это что-то слишком ничтожное. В ней нет места для гордости!

Тревейн поразился тому, насколько близки ее слова тому, о чем он часто думал сам. А кроме того, он удивился тому, как мог хотя бы на миг счесть, что у этой женщины заурядная внешность. Конечно, ее нельзя было назвать хорошенькой в банальном смысле этого слова, но лицо было крайне живым и выразительным. В нем чувствовалась ее индивидуальность. Он не мог припомнить никого хотя бы отдаленно похожего на нее.

Несколько мгновений ему хотелось раскрыться перед ней и рассказать о своих утратах. Она была человеком, которому хочется поверить самое сокровенное. Но нет, он был не вправе обременять ее еще и своими проблемами! Кроме того, он не был уверен в том, что уже готов открывать свои раны перед другими людьми.

– Я знаю, что вы были близки с отцом, – сказал он. – Припоминаю, как он рассказывал, что вы переехали сюда, когда его перевели на Зефрейн.

– Думаю, этой близостью мы старались компенсировать недостаток общения до того. Я редко видела его, когда была маленькой. Он почти все время летал в космосе, и в моем воспитании гораздо большую роль сыграла мать. Каждый раз, когда он возвращался, он изо всех сил пытался сделать из меня сорванца. – На ее живом лице появилась смущенная улыбка. – Некоторые утверждают, что ему это удалось. Но как бы то ни было, вы правы относительно переезда сюда. Это произошло сразу после моего развода. Мне хотелось перемены мест, а мать умерла незадолго до его перевода на Зефрейн, и он сильно страдал. – Мириам на мгновение замолчала и затянулась сигаретой. Потом на ее лице появилось задумчивое выражение, но она встрепенулась и снова взглянула на Тревейна:

– Я закончила юридический факультет университета в Новых Афинах, и у меня были неплохие рекомендации.