— Винный погреб! — сразу догадался Карп Полумудрый, на то он он был и аристократ в душе, чтобы сразу признать в этом помещении хранилище благородных напитков.

Вещун повёл всю компанию дальше, при том рассуждая:

— Конечно, я хотел бы побывать в кабаке, но не могу же я вас одних оставить — последствия невозможно просчитать.

Рассуждая так, он привёл всю троицу к стойкам с бутылками, запечатанные воском дула которых так соблазнительно торчали из стоечных амбразур. Тут же стоял деревянный стол на козлах с четырьмя стульями средневекового дизайна. Никакой закуски — только высокие стеклянные бокалы на низкой толстой ножке.

— Вот это и есть знаменитое немецкое айсвайн — ледяное вино. — торжественно провозгласил Вещун, любовно разливая по бокалам тёмное густое вино. В центре стола сам собой образовалась маленькая глиняная плошка с горящим в ней фитильком, и под слабым светом этой лампы три человека с жадным любопытством следили, как таинственно мерцает винная струя, когда лилась она из покрытого пылью и паутиной тёмного сосуда в прозрачное стекло. Как она играла, как трепетала, словно бы живая, как издавала тонкий, страстный, дивный аромат! Какой был чудный звук от встречи тонкостенного бокала с дремлющим вином — как будто оно томилось в ожидании, когда коснётся жаждущего терпкой влаги языка!

— Смотрите, слушайте, вдыхайте. — заговорил Вещун, катая тёмную волну по борту прозрачного тюльпана. — Вы слышите, как поёт щегол под благодатным солнечным лучом, как просыпается алая заря, как играет кровь лозы, как накопляет таинство земли, как томно предвкушает сахарную осень? О, этот аромат — века, спрессованные в дивное мгновение. Ты пьёшь, и сон земли рождает в твоих жилах и бурность жизни и радостную лень! Давайте, выпьем, спутники мои, за эту чудную весну, которой ради копила в долгом сне свою любовь священная лоза!

Растроганные этим чудным спичем, трое мужиков благоговейно приложились к благородному вину, как будто в самом деле приобщались к вековым традициям чудесного искусства виноделов. Было ещё много чего — Вещун ходил в подвале, как у себя дома, доставал, показывал старые бутыли. Объяснял, рассказывал и пробовал со спутниками и упомянутое русскими писателями знаменитое рейнское вино, наливал им светлый аарский рислинг, который поначалу мужики посчитали дешёвой выпивкой, поскольку воспоминания бурной юности оставили в них совсем иные впечатления. Пробовали они и мозельское с берегов Саара и Рувера, выразительные Риванер и мягкий Сильванер из Наэ, Вайсбургундер и Шпетбургундер. Вкушали Португизер из Края Тысячи Холмов в районе древнего Вормса. Пфальценское белое Пино и редкие Сен-Лоран, солнечные вина двухтысячелетнего Миттельрейна, изумительное шпетлезе позднего сбора из богатого традициями Рейнгау, пробовали Пино-Гри с холмов Оденвальда — Леса Одина, баденские, заальские, саксонские мускаты, раскупоривали круглые франкфуртские бутылки, дегустировали швабский Троллингер.

Евгений, который считал себя знатоком вин, удивлялся, что оказывается Рислингов великое множество в одной только Германии — что ни область то свой рислинг. Но, как ни пытался следовать советам весёлого гида, не мог отличить франкфуртского Рислинга от аарского или, скажем, вюртембергского.

— Виночерпий, опять моя чаша пуста! — артистично декламировал Вещун, откинувшись на стуле. — Чистой влаги иссохшие жаждут уста, ибо друга иного у нас не осталось, у которого совесть была бы чиста! Так сказал один мой друг по имени Омар Хайям, и у меня нет причин не верить ему.

Удивительное дело, после всех этих проб и дегустаций мужики не были пьяны, а только ощущали приятное тепло в теле и лёгкость в голове.

— Однако, аппетит мы нагуляли в этом чудном Иоганнесбургском замке, теперь недурно бы пойти и всей компанией закусить.