— Ты всегда здороваешься с женщинами, одетый в одно лишь полотенце?

— Только с теми, которых нахожу в своей спальне, когда выхожу из ванной, — Коннор улыбнулся, и в глубинах его синих глаз за­жглись озорные огоньки. — В вашем веке при­нято приходить в спальню к гостям, чтобы желать им доброго утра?

— Конечно, нет, — Лаура отвернулась от него, явная неуместность ситуации окрасила ее щеки багрянцем. — Мне бы очень хотелось, сэр, чтобы вы оделись во что-нибудь.

— Конечно. Если вы протянете мне штаны, которые лежат на стуле.

Лаура взглянула на кожаные брюки, брошенные на спинку чиппендейловского кресла рядом с кроватью — черная полоса на фоне синего бархата. В ее уме промелькнули вос­поминания: черная кожа, обтягивающая длин­ные, мускулистые ноги, — и у нее в груди вспыхнул огонь.

— Ты не можешь ходить по Бостону в та­ком наряде.

— Это неприлично?

Лаура прижала руку к горлу, чувствуя, как под пальцами пульсирует жилка.

— Вовсе нет.

— Однако боюсь, что мой гардероб следу­ет немного обновить.

Лаура слышав в его голосе веселые нотки. Улыбка играла на его губах. Она ощущала, как Коннор приближается к ней, чувствовала теп­ло его тела.

Неожиданно он поцеловал ее в ухо, и по ее шее и плечу побежали мурашки.

— Он состоит из кожаных штанов и… — Коннор помахал перед ее лицом полотен­цем, — …этого полотенца.

— О Господи!

Лаура выскочила из комнаты, и вслед за ней полетел его громогласный хохот. Она за­хлопнула за собой дверь, но смех Коннора все равно долетал до нее.

— Это невыносимо, это какое-то безу­мие… — бормотала она. О, как ей хотелось задушить его!

Софи остановилась перед комодом в ком­нате Дэниэла. При обычных обстоятельствах ей бы никогда не пришло в голову делать то, что она собиралась сейчас сделать, но обсто­ятельства, в которых она находилась, трудно было назвать обычными.

Софи выдвинула верхний ящик комода, и ее лицо покраснело, когда она увидела его содер­жимое. Как она и подозревала, в этом ящике лежало аккуратно сложенное нижнее белье: слева белое льняное, справа — желтоватое хлопчатобумажное.

— Прости меня, Дэниэл, — прошептала она, доставая несколько комплектов белья. — Коннор сам решит, что ему больше нравится. «Если ему вообще что-нибудь понравится», — подумала Софи и улыбнулась, вспомнив слу­чай с пижамой.

Она уже собиралась закрыть ящик, когда ее внимание привлекли уголки двух фотографий, выглядывающие из-под белой нижней рубаш­ки. Зачем Дэниэл хранит фотографии на дне ящика? Она подняла рубашку и застыла, глядя на собственное изображение.

На фотографии была изображена девушка, которая стояла в углу бального зала, одетая в белое шелковое платье с кружевами. Она смотрела в объектив глазами, слишком серьез­ными для ее возраста. Этот снимок был сделан на ее восемнадцатом дне рождения, последнем, которое она праздновала в этом доме. В ту ночь, на праздничном балу, она впервые танце­вала в Дэниэлом — мечта, ставшая правдой, реальность, рядом с которой она больше была не в силах находиться.

Она любила его — глубокой, всепроникающей любовью, которая заполняла каждую кле­точку ее тела и достигала самых глубин души.

Любовь пронзала ее сердце всякий раз, как она видела Дэниэла рядом со своей сестрой. Любовь, которая не могла принести ей покоя, даже сейчас. Ведь она знала, какую холодную и пустую жизнь он вел с Элинор.