Когда он приблизился, Джинни тихо сказала:

— Твои братья и Эдмунд Верней в доме. Остались только они.

— И ты, — добавил он.

Она кивнула:

— И я, но сейчас мое присутствие не имеет значения. Я намерена просить тебя: во имя человечности, во имя сострадания, пощади их! — Он молчал, и она опустилась на колени. — Во имя человечности и сострадания, во имя нашей любви, пощади их жизни! Чего можно добиться новым кровопролитием?

— Но они пролили бы мою кровь.

— Неужели это может лишить тебя благородства?

— Встань, — сказал он. — Я обязан тебе двумя жизнями, Вирджиния Кортни, — жизнью моего племянника и своей. Я отдам тебе жизни моих двух братьев за эти две. — Он замолчал. Наступила гнетущая тишина. Теперь он знал, почему она пришла в Грэнтли-Мэнор: ради Эдмунда Вернея. — Ты бы ушла с кузеном? — Она не ответила, но ее глаза, как и раньше, сказали правду. Алекс почувствовал, что им пожертвовали, и все внутри него сжалось, как засохший лист. — В обмен на жизнь твоего кузена я возьму твою жизнь, — сказал он, пристально глядя ей в глаза в глубокой тишине. Пятьдесят пар глаз следили за диалогом, о содержании которого могли лишь догадываться.

Ее голова склонилась в знак согласия. Это было неизбежно — сделка, продиктованная самой судьбой. Они каким-то образом владели друг другом, и она всегда принадлежала и будет принадлежать ему. Но ей нужна была еще одна уступка.

— И безопасный уход, — сказала она. — Не воевать. Твои братья отправятся домой, к семьям, а Эдмунд — на побережье. Иначе все это будет бесполезным даром.

— Очень хорошо, — проговорил Алекс с подчеркнутой неторопливостью. — Но ты в последний раз связываешься с теми, кто выступает против меня. Что бы я ни решил делать с твоей жизнью, которую только что купил, ты всегда будешь помнить о заключенной тобой сделке и о том, кому ты теперь должна быть верна.

— Я буду помнить.

— Тогда найди мне пергамент и перо, чтобы я мог написать приказ о свободном проходе.

Оставив его у двери, Джинни прошла в кухню, где раньше видела связку гусиных перьев и чернильницу. Пергамента не было, она обнаружила пачку бумаги с записями расходов. Обратная сторона записок была чистой. Джинни отнесла все найденное в холл, положила на дубовый стол и заточила перо, прежде чем позвать Алекса. Он вошел в тускло освещенный холл, и какое-то мгновение был слышен лишь скрип пера по бумаге. Передав ей документы, он приподнял бровь, ожидая ее одобрения. Когда она закончила читать, он сказал:

— Можешь передать им, что у них есть двадцать минут, чтобы уйти. Они должны покинуть дом через заднюю дверь, потому что я не желаю видеть их и не хочу, чтобы мои люди видели их. Через двадцать минут в доме будет обыск.

Джинни кивнула и поднялась наверх. Все трое стояли в галерее, и было ясно, что они ожидали пленения. Она передала им документы.

— Через двадцать минут он отдаст приказ обыскать дом; к тому времени вы должны уйти через заднюю дверь.

— Мы должны принять милость этого?.. — спросил Джо.

— Да, — горячо перебила его Джинни. — Ты примешь ее ради Джоан и маленького Джо, который три недели назад был на пороге смерти. Твоей жене отчаянно нужна твоя поддержка. Разве она недостаточно вынесла, чтобы ты так бросался жизнью из-за какого-то закоснелого понятия гордости?

— Ты видела мою жену? — уставился на нее Джо.

— Да, и лечила твоего сына от тифа.