— Проснись, Джинни! — Он грубо тряхнул ее за голое плечо, и, когда она застонала и перекатилась на другую подушку, он сорвал с нее покрывало, стараясь не думать о свернувшемся калачиком теле, таком мягком, нежном и манящем. Джинни упорно цеплялась за остатки сна, пока что-то холодное и мокрое не начало царапать ей лицо. Она пришла в себя, вздрогнув от такого жестокого пробуждения. Ее даже затошнило от того, что ее так внезапно вырвали из глубин сна. Недоумевая, она посмотрела в нависшее над ней негодующее лицо. Она еще не успела собраться с силами, и глаза ее наполнились слезами жалости к самой себе.

Боль и отчаяние оказались теми углями, которые разожгли костер гнева Алекса. Он не хотел видеть ее слез.

— Как ты смеешь спать? — разбушевался он. — Я и так потерял из-за тебя полдня. По твоей милости пятьдесят человек провели бессонную ночь и не отдохнут до самого вечера. — Он сдернул ее с постели. — Мы выступаем через пять минут, и если ты хочешь ехать, как леди Годива1, пусть так и будет. — С этими словами он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Из-за столь грубого пробуждения у Джинни дрожали руки и колотилось сердце, она с трудом снова натягивала одежду. Мысли ее путались, она лишь чувствовала: ей так плохо, что, кажется, даже кожа болит. Спотыкаясь, она спустилась вниз, на ходу застегивая пуговицы на рубашке, в страхе от того, что может произойти, если она не явится через пять минут, как было приказано.

Джед поспешно прошел мимо Джинни, даже не успев поздороваться. Он вошел в ее комнату и через несколько секунд вышел с багажом. На улице Алекс, уже верхом на Буцефале, ждал, кипя от возмущения. Джен спокойно стояла рядом. Джинни вскочила в седло без посторонней помощи; Джед, сев на своего коня, уложил вещи Джинни у себя за спиной, и они втроем отправились к замку, где их ожидал полк, готовый к выступлению.

Следующие несколько дней оказались для всех просто мукой. К генералу страшно было подойти; он задал сумасшедший темп, следствием которого стали мозоли и нервозное перевозбуждение. Полк ни разу не разбил лагерь, потому что останавливались на привал слишком поздно вечером, когда все уже были без сил, и, кроме того, генерал решил, что нет времени сворачивать лагерь утром. Поэтому все спали в сараях или под открытым небом, ели только холодную пищу, так что всем до смерти надоели сухари, холодный бекон и маринованная селедка.

Джинни не помнила, чтобы когда-нибудь чувствовала себя такой грязной, а так как ни разу не появилась возможность помыться и постирать одежду и бессмысленно было надевать чистое белье, имевшееся в запасе, на грязное тело, она оставила попытки выглядеть аккуратной и спала в той же одежде, в которой ехала несколько дней. Она решила, что от нее пахнет не хуже, чем от остальных, да и вообще, наверно, она единственная, кто обращает на это внимание.

Алекс заговаривал с ней лишь для того, чтобы приказать что-то, или орал на нее, когда она якобы мешалась под ногами. Но так он обращался со всеми, поэтому Джинни не чувствовала, что его гнев направлен против нее одной. Однако ей становилось все грустнее и грустнее. Она знала, что именно она виновата в таком настроении Алекса, а, следовательно, и в страданиях всех остальных. Несколько раз она пыталась заговорить с ним об этом, но он безжалостно прерывал ее и уходил. Она начала гадать, дает ли ему какое-то удовлетворение заключенная между ними сделка? Алекс, безусловно, не выглядел счастливым, но, может, он получал какое-то извращенное удовольствие, наказывая ее ледяным безразличием и необычным для него пренебрежением к благополучию других, что, как ему было известно, непременно расстраивало ее.