– Мне так нравилось сидеть здесь с Молли и глядеть в окно, – сказала она. Он обратил внимание на прошедшее время, которое она употребила. – Было похоже, что я опять вернулась в детство и сижу в шалаше на дереве, понимаете? У вас в детстве был шалаш на дереве, Майк?

Он ответил не сразу, и она повернулась и взглянула на него.

– Нет. В детстве не было, – сказал он. Она опять отвернулась к окну.

– Мы с Джеймсом попросили отца помочь нам построить такой шалаш. А он вместо этого нанял подрядчика. В шалаше был люк и веревочная лестница. Такого шалаша ни у кого по соседству не было. Отец никогда не скупился на расходы. Я любила забираться туда, сидеть и думать. Как и сейчас люблю.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил он. Она кивнула, продолжая глядеть в окно.

– Я выяснила, почему убили брата. – Он ждал. Она повернулась к нему. – Это ревность, – хрипло сказала она и перевернула серьгу у себя на ладони. – На задней стороне дужки виден знак. Это инициалы художника. Личное клеймо. Такое бывает только у выдающихся ювелиров. – Шагнув к ней, Логан увидел значок, похожий, как ему показалось, на переплетение двух букв «W». – Имя художника Уильям Уэллес. Он с Мауи.

– Так вы туда летали?

– Серьга эта уникальная. Я подумала, не сохранилось ли у него записей, по которым можно было бы узнать, для кого изготовлена вещь.

– И записи сохранились?

– Нет, – сказала она и подняла на него взгляд. – Они не понадобились. Он ее вспомнил.

37

Элизабет Мейерс сидела в низком кресле в углу своей кухни. Кухонь в доме было три, но эта была ближайшей к жилым комнатам наверху. Хотя и этой кухней пользовались редко. Муж предпочитал есть либо в ресторане, либо непосредственно за письменным столом. И хотя холодильник всегда ломился от продуктов, Элизабет редко его открывала – не было нужды, для всего такого существовал штат прислуги. Когда у нее возникало желание что‑нибудь съесть или выпить, она это высказывала, и желание воплощалось в жизнь. Она говорила: «Хочется кока‑колы» – и кто‑нибудь из обслуживающего персонала ставил перед ней стакан. «Нет, лучше шипучки с мускатным маслом» – и стакан заменялся на другой. «Сандвич с тунцом и бифштекс». Желаемое возникало незамедлительно. Прислуга была постоянно под рукой.

Кутаясь в мохнатый халат, она потягивала ромашковый чай. Чернокожая Кармен Дюпри, худая как жердь, с пышной копной седоватых волос, напевая что‑то, чистила зеленое яблоко. Элизабет помнила, что Дюпри продержалась в семье Мейерсов чуть ли не тридцать лет благодаря своему умению печь яблочный пирог, без которого ее свекор Роберт Мейерс Третий не представлял себе жизни. Как рассказывала Дюпри, а рассказывала она это частенько, ее пирог занял первое место на окружной ярмарке в тот год, когда Роберт Мейерс колесил по штату, добывая себе «черные голоса» в предвыборной гонке на пост губернатора. Мейерс был почетным судьей конкурса и настоял на том, чтобы сняться с победительницей. Дюпри не упустила шанса. Она знала, что главное для Мейерса – это фото с бедной чернокожей, потомком черных невольников, но так же хорошо она знала, что стоит ему отведать ее пирога – и он будет у нее на крючке, как и все его отведавшие, в особенности мужчины, – как и в сексе, навсегда около себя не удержишь, но возвращаться за этим вновь и вновь они будут.