— Принять то, что я не могу изменить?

   Адриана напоминает, что все мое дело хранится в архиве. Все материалы следствия, основания для возбуждения уголовного дела, все протоколы допросов, решение суда. Все сохранилось. Это официальные документы, и любой человек имеет право их затребовать.

   Несколько недель спустя в камере появляется коробка, адресованная мне. Адриана сообщает, что Служба исполнения наказаний не имеет права проверять почту, если она отправлена из органа власти, но советует мне не хранить коробку открыто. Напоминает, что здесь вещи имеют тенденцию исчезать. А потом уходит, оставив меня одну.

   Как долго я пребывала в апатии! Впервые за много лет я ощущаю желание бороться. Открыв коробку, я достаю кипу документов и раскладываю на столе. Перелистываю их наобум, и первое, что вижу — снимки залитой кровью спальни в гостевом домике. Места убийства. И мое скомканное платье в душе. Тут куда больше материалов, чем я думала.

   Начав с приговора суда, я быстро пробегаю его глазами. Юридический язык сухой, деловой тон усыпляет своей формальностью.

   А вот протоколы предварительного следствия — совсем другое дело. Это гремучая смесь списков телефонных контактов, наших с Симоном эсэмэсок друг другу и расшифровок допросов и свидетельских показаний. Не самое приятное чтение, а фотографии его окровавленной изрезанной одежды ужасны. Я вижу окровавленный нож и линейку рядом с ним, доказательства того, что кровь принадлежит именно Симону Хюссу. Самые страшные фотографии — мертвого тела Симона и его ран — показывались за закрытыми дверями, на них распространяется конфиденциальность. Поэтому в материалах дела их нет. Я благодарна за то, что не видела его в гостевом домике, и теперь избавлена от необходимости смотреть фотографии.

   Я читаю о том, что на джинсах и джемпере Симона обнаружены разрезы, длиной от Половины сантиметра до девятнадцати сантиметров, оставленные острым предметом. Их насчитали восемнадцать штук, но вскрытие показало, что Симону Хюссу было нанесено не менее двадцати шести ударов. Следы крови на полу и стенах свидетельствуют о том, что он уже лежал, когда это происходило. Вероятно, он был мертв.

   Когда во время процесса прокурор оглашала эту часть, из публики донесся крик, а затем всхлипывания. Загрохотал стул, послышались тяжелые шаги по полу, а потом хлопнула дверь, скрыв рыдания мамы Симона, которая покинула свое место в зале.

   Сравнение острия длины лезвия у ножа, который я купила в «NK» и который обнаружили рядом с телом, показало, что именно он вызвал повреждения на теле и одежде погибшего. Как и резаные раны у меня на левой руке.

   В сознании проносится образ бутылки, разбившейся о столешницу в кухне, как я порезалась, когда собирала осколки. Возникшие царапины, кровь, выступающая из них. Я трогаю пальцем чуть заметные шрамы.

   Каждая страница — мучительное напоминание о том, что именно та ночь навсегда изменила мою жизнь. Вместе с тем порой мне кажется, что речь здесь идет совсем о другомчеловеке. Как бы я ни рассердилась, никогда не смогла бы перерезать другому человеку горло. А затем продолжать в ослеплении наносить удары, когда на меня ручьями льется кровь. Особенно если речь идет о человеке, которого я любила. Эта уверенность всегда жила во мне, и сейчас я получаю ей лишнее подтверждение.

   Но вот когда я дохожу до показаний своих друзей, присутствовавших на вечеринке, становится по-настоящему интересно. Тут явно что-то не сходится. Я несколько раз читаю выдержки. Сравниваю друг с другом, перечитываю снова и снова, желая убедиться, что не ошиблась.

   Нет, не ошиблась.

   Я успеваю сходить в туалет до того, как меня запрут на ночь. Разглядываю шрамы на лице.