|
Из тьмы навстречу им выступили две какие-то фигуры, еще чернее самой тьмы, узнали Синам-агу, исчезли, а впереди заморгало несколько огоньков. — Валлахи, я выполнял твое повеление с покорной головой, бей эфенди*, — кряхтел Синам-ага. _______________ * Б е й э ф е н д и — глубокоуважаемый господин. — Ты нарочно завел нас в такую темень, где не увидишь даже кончика своего носа, старый пройдоха, — выругался Грити. — О достойный, — всплеснул руками Синам-ага, — то, что уже продано и зовется «сахих», принадлежит тому, кто купил, и зовется «мюльк», и никто без согласия хозяина не смеет взглянуть на его собственность. Так говорит право шариата. Так мог ли я не спрятать то, что надо было скрыть от всех глаз, чтобы соловей не утратил разума от свежести этого редкого цветка северных степей? Он вырос там, где царит жестокая зима и над замерзшими реками веют ледяные ветры. Там люди прячут свое тело в мягкие меха, оно у них такое же мягкое... Они уже были около светильников, но не видели ничего. — Где же твой цветок? — сгорал от нетерпения Грити. — Он перед тобой, о достойный. Ибрагим, у которого глаза были зорче, уже увидел девушку. Она сидела по ту сторону двух светильников, кажется, под нею тоже был коврик, а может, толстая циновка; вся закутана в черное, с черным покрывалом на голове и с непрозрачным чарчафом* на лице, девушка воспринималась как часть этого темного, затхлого пространства, точно какая-то странная окаменелость, призрачный темный предмет без тепла, без движения, без малейшего признака жизни. _______________ * Ч а р ч а ф — покрывало для лица. Синам-ага шагнул к темной фигуре и сорвал покрывало. Буйно потекло из-под черного шелка слепящее золото, ударило таким неистовым сиянием, что даже опытный Луиджи, которого трудно было чем-либо удивить, охнул и отступил от девушки, зато Ибрагима непостижимая сила как бы кинула к тем дивным волосам, он даже нагнулся над девушкой, уловил тонкий аромат, струившийся от нее (заботы опытного Синам-аги), ему передалась тревога чужестранки, ее подавленность и — странно, но это действительно так — ее ненависть и к нему, и к Грити, и к Синам-аге, и ко всему вокруг здесь, в затхлом мраке Бедестана и за его стенами, во всем Стамбуле. — Как тебя зовут? — спросил он по-гречески, забыв, что девушка не может знать его язык. — У нее греческое имя, эфенди, — мигом кинулся к нему Синам-ага. — Анастасия. — Но ведь в ней нет ничего, что привлекало бы взгляды, — разочарованно произнес Грити, уняв свое первое волнение. — Ты, старый обманщик, даже ступая одной ногой в ад, не откажешься от гнусной привычки околпачивать своих заказчиков. — О достойный, — снова заскулил Синам-ага, — не надо смотреть на лицо этой гяурки, ибо что в том лице? Когда она разденется, то покажется тебе, что совсем не имеет лица из-за красоты того, что скрыто одеждой. — Так показывай то, что скрыто у этой дочери диких роксоланов! Ты ведь роксолана? — обратился он уже к девушке и протянул руку, чтобы взять ее за подбородок. |
