Последняя дверь, за которой и кроется та самая агония. Отзывается внутри меня порциями адской боли и ужаса. Просочиться внутрь, ощущая, как тварь беснуется внутри. Мечется из угла в угол, посылая дикие проклятья, и все же смиряется, покорно останавливаясь и ожидая моей команды. Мгновение тишины для нее и для меня. Мгновение, когда был вынесен приговор им всем. Всем ублюдкам, смиренно затаившимся в моем присутствии.

— Морт, — голос карателя, навалившегося на Марианну со спущенными штанами. Слабый. Боится однозначно.

«Конечно, боится — тварь поджимает губы, — ты себя со стороны видел? Из-за какой-то шлюхи…», — тварь затыкается, как только видит то, что вижу я.

Затыкается, оскалившись и готовясь получить свою дозу. Она наестся вдосталь. Потому что нейтралы — самые сильные существа. Потому что они — высшая власть в этом мире. Потому что нейтралам можно всё. Кроме одного — трогать то, что является моим. Никому. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Безумие хохочет. Безумие довольствуется болью моих людей, оно выворачивает наружу им кишки их же собственными руками и истерически смеется, глядя, как вспарывают они друг другу глотки когтями. Оно облизывает своим раздвоенным языком потёки их крови со стен и пола, смакуя предсмертные вопли валяющихся на холодном полу останков всё ещё живых тел.

А мне плевать. Пусть беснуется. Пусть получает свою долю удовольствия. Пусть наслаждается, пока я в очередной раз подыхаю. Подыхаю живьём. Глядя в её наполненные слезами глаза и ощущая, как хочется воскресить каждого из этих мразей и убить снова за мокрые дорожки на щеках. За синяки на ключицах и по всему телу. За отпечатки укусов на белоснежной груди. И дрожь. За ту дрожь, которая колотила её сейчас.

Оказаться возле неё и осторожно кончиками пальцев по синякам, по разбитой губе, не сдерживая рычания, рвущегося из груди, по растрепанным волосам.

Притянув её к себе, чтобы вдохнуть воздух с ароматом её кожи… Дьявол… ароматом, который всё еще способен удержать по эту сторону, пока тварь ждет меня на другой. Поднимая с пола обрывки платья и прикрывая её спину и грудь… и снова вдыхая… чтобы ощутить, как разрывает легкие. Как сжигает их серной кислотой ярости… Осатанеть, ощутив на ней запахи не только мертвых ублюдков, но и другой. Знакомый. Ненавистный. Так близко. На ней. В ней?

Отшвырнуть её от себя и, встав на ноги и схватив за волосы, резко притянуть к себе наверх и оскалиться:

— Ну здравствуй, жена.

* * *

У меня помутнело перед глазами, а от крика рвало горло. Меня колотило дрожью с такой силой, что зубы до боли бились друг о друга и ужасно тошнило после ударов в солнечное сплетение. Бесконечных ударов инквизиции нейтралитета. Я была слишком ослаблена родами. Никакой регенерации за два месяца не наступило и не наступит в ближайшие несколько лет.

После ударов туман в голове походил на вязкое кровавое марево, и я сама не понимаю, что за сумасшествие происходит передо мной. Я обезумела в тот момент, когда услышала, как мой муж отворачивается и уходит, оставляя меня в руках палачей. Я не просто обезумела… я вдруг поняла, что это конец всему. Он мог ненавидеть меня, рвать на ошмётки, но сам. Всегда сам. Любить и наказывать, ласкать и истязать — это только его право. Даже убивать. И я могла стерпеть от него всё, потому что знала — он причиняет боль и себе вместе со мной.

А сейчас вижу только, как алчно смотрит вершитель на то, как нейтралы, которые всего лишь секунду назад распяли меня на полу и собирались насиловать по очереди, ломая моё сопротивление с похотливым хохотом, сейчас рвали друг другу глотки. А я захлебывалась лихорадочными вздохами, сжимая окровавленными пальцами ободранное платье после беглого, скорее, автоматического осмотра пола камеры в поисках куртки Серафима, которую накинула на себя перед поездкой к границе с Арказаром.