Я бы ещё послушал этот показавшийся интересным и даже чем-то знакомый разговор, но мне нужно было идти. Я повернулся и пошёл прочь во всё сгущающуюся темноту вечерних сумерек.

Получасом позже, вплавь преодолев быструю, но не слишком широкую реку, я выбрался на другой берег и, слегка дрожа от холода воды и окружающей меня ночной свежести, торопливо оделся. За рекой, озаряясь многочисленными кострами, на сотни метров раскинулся лагерь росского воинства. И только бросив взгляд туда, где должен был гореть костёр моего десятка, я, наконец, до конца понял, что моя дорога с так полюбившимися мне ратниками нынче расходится. Что ж, другого пути у меня просто не было. Я намеревался побывать в Трёхмухинске и Кривгороде, найти святых отцов, и от них разузнать, что же сталось с остальными. Идти до ближайшего (не выбитого войной) селения, как я помнил, было не больше, чем четыре дня ходу, до Трёхмухинска шесть. Поклажей я был не обременён, а оно всей поклажи-то у меня мешок заплечный с краюхой хлеба, (как знал, с плеч снимать не стал) да кинжал длинный, Михаилом дарёный. К тому же, если постараться, то можно было пройти это расстояние и побыстрее. То, что съестного было немного — так это не беда, как-нибудь выживу, кореньями или чем бог даст пропитаюсь, основы выживания в голове накрепко сидят. А если по пути ничего подходящего не попопадётся — что ж, человек и без еды больше месяца обходиться может, лишь бы вода была. Три-четыре дня не емши — неприятно, конечно, но ничего, выдержу.

С этими мыслями я и отравился в своё путешествие. Если бы только в тот момент я мог себе представить, как близко была ко мне смерть, а точнее её вестник — Стилет. Но я того не знал и потому без всякой поспешности начал свой путь, а между тем щит метательный, в тени которого я прятался, не только ратниками добрыми для улучшения своих навыков использовался. Тать, воеводу погубивший, в тот день не единожды в него свой кинжал вонзал. И в эту ночь он искал средь воинства князя Тамбовского, в этих краях, по слухам, вроде как объявившегося. Так что по — всякому получалось, что ушёл я вовремя.

Близких друзей у меня в Трёхмухинске не было. Разве что с Ларионом я побольше прочих общался. Вот и решил я сперва к Лариону двинуть. Чтоб не смущать народ своим появлением, переоделся я в холщовые одежды, за день до моего бегства Михасем подаренные, надвинул шапку пониже и тихим-тихим сапом в город прокрался, то бишь нашёл в стене дырочку пошире да поудобнее. Дыр — то, как оказалось, в защитных стенах города хватало. И не враг, как потом оказалось, их понаделал, а сами Трёхмухинцы — кому дом строить надо, у кого амбар покосился, вот и таскали помаленьку, покудова в трёхметровых стенах дыры не образовались. Короче, дыру я нашёл, понаблюдал малость, и как только стемнело — в городок пробрался. А как же иначе, денег — то у меня не было. А под местного у меня замаскироваться не получилось бы, да я, собственно, и не старался, а зря. Понял я это сразу же, когда с рассветом выбравшись из скрывавшего меня до поры до времени полуразваленного строения, вышел на улицы ещё не слишком оживлённого города.

— Глянь — кось, росландец, а вырядился — то как! — зашипели сзади две идущие на небольшом удалении женщины. — Тьфу, поганец! Сколь нашей-то кровушки попили! На наших горбах свой Лохмоград отстроили!

— И не говори, соседка, мой — то муженёк грыжу себе нажил! — поддержал говорившую хриплый голос её соседушки.

— Окстись, Марусия, у твого же грыжа повыперла в прошлом годе, когда он домину твою перестраивал! — попеняла соседку женщина, начавшая говорить первой.

— Ты совсем с ума сберендила, что ли? Он же с Россландии таким приехал.