— Это я сбрендила? Я? Да ты сама не в своём уме!

— Да я…

— Да ты…

Кажется, женщины переключились друг на друга, временно оставив меня в покое. А ведь и впрямь что-то не в порядке в королевстве "Датском". Конечно, я краем уха слышал, что Трёхмухинск и король Прибамбас рассорились, но не до такой же степени?! Даже при моём христопамятном пребывании Трёхмухинские хоть и именовали себя вольным городом, но от общности Рутеньской или, если хотите, Россландской, не открещивались. А эти говорили так, что можно было подумать, мы не на одном языке разговариваем. Так что настроение у меня подпортилось, но что дело совсем дрянь, я понял тогда, когда увидел впереди нескольких добрых молодцев, совсем не двусмысленно выламывающих штакетины из близстоящего забора. Похоже, парни принадлежали к одной шайке. Их волосы имели неестественный рыже-оранжевый цвет. Увидев их злорадные ухмылки, я понял, что решение надо было принимать немедленно. Вариантов было три. Первый — дать себя немного побить (отбирать у меня всё равно нечего), но если парни на немного не остановятся? Вариант два — накостылять оным самому, но стоит ли привлекать к себе внимание, когда я сам ещё не понял, зачем я тут оказался?! И вариант три — делать ноги. В этот момент вариант три мне почему-то показался наиболее предпочтительным, и я, с лёгкостью перемахнув тот самый штакетный забор, из которого "добрые молодцы" добывали своё оружие, припустил наутёк.

Побег удался. Парни немного поулюкали, пробежали за мной десяток метров, но, видимо, на серьёзное преследование их боевого запала не хватило и, бросив мне вдогонку пару оскорбительных реплик и угроз типа "Трус лохмоградский" или "Попадись ты нам только, росс проклятый", они отстали. Кстати, мне всегда "нравилось", когда толпа подлецов, нападая на одиночек, в случае их отступления (а отход от превосходящих сил противника бегством я называть бы не спешил) обзывает этих людей трусами. Вообще — то легко быть смелым, когда за тобой толпа, которая, ты знаешь, не даст тебя в обиду. А если ты один? Многие ли из крутых будут храбрецами в одиночку? Многие ли не дрогнут один на один с равным противником, когда ставка — жизнь? То-то же! Помыкают другими и сбиваются в стаи в первую очередь слабые духом. Может, потому так живуча мафия, что она помимо всего прочего даёт слабому, но плохому человеку чувство защищённости, которое не может дать ему государство? И возможно, мафия потому и сильна, что кто-то желает государству оставаться слабым. А ведь чем меньше будет в обществе опасностей и крепче закон, тем меньше людей захотят преступить этот закон и влиться в ряды мафии. Но, кажется, я отвлёкся. Теперь мне предстояло вернуться к своим баранам. Встреча с молодцами не принесла мне ничего полезного, кроме того, что я понял: Лохмоградцев здесь не любят. Очень не любят. Впрочем, одна из их реплик дала мне ещё и дополнительную почву для размышлений. Получалось, что Трёхмухинцы уже и не россы вовсе. Вот такая картина. Что ж, чудненько! Хотя, почему бы и нет? Разве у нас не так? Разве не разделили нас на разные народы наши правители? Опа, опа, опять меня понесло. Неужели я обо всём этом раздумывал, пересигивая через штакетники, перелезая через окружающие дома заборы?

Бежал я куда глаза глядят, но, кажется, мне наконец-то повезло, и этот двор показался мне знакомым. Правда, он значительно обветшал, искусная лепнина отлетела с окружающих дом стен, сам же дом шелудивился обвалившейся штукатуркой и казался нежилым. Я остановился, приглядываясь: к моему счастью, по некоторым, весьма заметным признакам было видно, что в доме всё же живут. Я отдышался и, рискуя вновь нарваться на неприятности, постучал в толстые дубовые двери.

— Кто там? — тут же донёсся до меня недовольный, но такой знакомый и почти родной голос магистра Иллариона.