— Как мне… как, скажите, быть — то теперь? Что делать? Чем искупить грех свой? Может, мне в храм податься в послушники безмолвные? — я чувствовал, как его огромное тело сотрясает дрожь.

— В храм? Укрыться от мира? Нет. Твоя доля не такова. Ты воин. Опытный, умелый воин. Твоё место здесь. Но направь силы свои и думы свои не на убийство врагов, а на спасение товарищей. Думай о том, чтобы спасти как можно больше людей, пусть даже при этом тебе придётся убивать. Пусть твои помыслы будут направлены на спасение. Не убить стремись, а защитить. Война рано или поздно кончится. Вернись к труду мирному, женись, расти детей, поступай по чести — по совести и простится тебе грех твой невольный. — Я стоял, глядя в полные слёз глаза своего старого друга и спутника и чувствовал, как успокаивается его душа, как появляется в глазах свет надежды и цель в жизни. Мы молчали. Ему нужно было время, чтобы переосмыслить прошлое и устремиться в будущее. Его дыхание стало ровным, он как бы ненароком отстранился от моей ладони и, чуть двинувшись в сторону, освободил мне место рядом с собой. Можно было подумать, что на десятиметровом бревне для того, чтобы усесться двоим, кому-то ещё надо двигаться, но я сел именно тут, рядом, и чтобы нарушить столь затянувшееся молчание, спросил:

— Что-нибудь про наших друзей отца Клементия и отца Иннокентия слышно? Что с ними стало? Где живут, чем занимаются? — а сам подумал: если и с ними что-нибудь стало, то я прокляну этот мир к чёртовой бабушке! Хотя, если честно, какое дело этому миру до моего проклятия?

— В Кривграде они ошивались, переодетые, — приглушив голос, ответил Дубов. — Ищут их. Они у Семёныча — старшего покуда приют нашли. Что у них там случилось — не знаю, тока говорят, больно уж святые отцы настоятелей храма обозлили. Отец Клементий утверждает, что это всё злые языки придумали: и про статую, с коей тот во хмелю обнимался, и про дурня и жеребца старого, коими он старшего жреца храмового обозвал, и про лампадку золотую, которую в одеждах отца Иннокентия обнаружили. А потом они ещё всем морду били и епитимью какую-то на всех наложить обещались. Николай свет Михайлович, епитимья — это колдовство такое или сглаз чёрный? — задал вопрос наивный Андрюха, и я отрицательно покачал головой.

— Ни то, ни другое. Наказание такое церковное, ну, молиться там день и ночь или поститься неделями.

— А, понятно. А ещё бают, что они ночью по крышам скачут да за голыми девками гоняются. Тока я так думаю: откуда ж на крыше голым девкам взяться?

"Ну, может про лампадку и впрямь наговаривают, — подумал я, глядя на постепенно приходящего в себя Андрея, — а вот всё остальное уж больно на наших товарищей похоже. А девок на крышу наши святоши в подпитии затащить могли запросто, с них станется…"

— А Дракула, а Георг, а Яга, да и вообще все? — спросил я, надеясь, что он опровергнет сказанное мне Михасем и увидел, как вновь погрустнели глаза моего товарища.

— Сгинул Дракула, как есть сгинул, — у меня захолонуло сердце. — Вместе с замком своим, крепостью. Как что было и сам толком не знаю — не ведаю. Вы уж простите, но об этом Вам святые отцы лучше расскажут. У меня и слов-то таких не будет… И про Ягу я тоже ничего не знаю с Августиною, — при звуке её имени я вздрогнул.