Слушая его, я позволил себе мысленно усмехнуться хитрости моих друзей. Мои труды по их обучению азам дезинформации не прошли даром, историю они и впрямь животрепещущую придумали (во всяком случае, хотелось верить, что история, рассказанная Михаилом — сплошь вымысел, ведь тогда оставалась надежда, что и гибель моих товарищей — всего лишь ими же придуманные враки).

Окончив говорить, Михаил сделал безразличное лицо и отвернулся в сторону, но от меня не укрылась лёгкая улыбка, внезапно появившаяся на его губах.

— А я бы на месте князя без меча волшебного на людях и не появлялся, коль друзья его один за другим гибель находят, знать и вкруг него смерть — злодейка увивается. Кто знает, может, кто ему уже ножик в спину вонзить изготавливается?! Бежать ему надо, покуда поздно не стало, — он замолчал, затем вновь окинул меня взглядом, заговорщески подмигнул и, ускорив шаг, скрылся в густеющих сумерках. А я, ошарашенный его странным поведением, остался стоять на дороге с полными вёдрами воды и переваривать услышанное. Если чувства меня не подводили, то я был узнан, но одним ли только Михаилом? А если он был не первый, то вскоре о моём появлении могли прознать многие, очень многие, если не все. И это, кажется, было плохо. Во всяком случае, в устах Михаила прозвучало неприкрытое предостережение, а я не привык чураться чужих предостережений.

Раздумывая, я опустил на землю внезапно потяжелевшую ношу и словно в полусне побрёл по разгорающемуся огнями становищу в обратную сторону, к руслу реки. В голове медленно созревал план будущих действий. Уже почти спустившись к реке, я оказался в свете ярко горевшего костра и поспешил побыстрее уйти в тень, когда внезапно моё внимание привлёк сидящий чуть в стороне от других огромного роста совершенно седой ратник. Я бросил ещё один мимолётный взгляд его фигуру. Контуры этого по — старчески сгорбленного человека были мне незнакомы, но всё же что-то заставило меня сбавить шаг. Какое-то старое, забытое воспоминание мелькнуло на задворках моей памяти. Я вздрогнул, вслушался в себя, но так и не смог его уловить, видение исчезло. Я уже окончательно решил пройти мимо, когда нечто в профиле его лица, освещаемого бликами то вспыхивающего, то гаснущего костра, показалось мне ужасно знакомым.

— Андрей! — произнёс я внезапно всплывшее в голове имя. Ратник обернулся. В его затуманенных глазах стояли слёзы.

— Николай ибн Михайлович? — его изумление и радость, проступившая на лице, были неподдельными. — Вы ли это? Уж не чаял и свидеться. Как Вы, где Вы? — я был заключён в его медвежьи объятия. Он улыбался, а в глазах блестела такая невыносимая мука, что я невольно отпрянул.

— Стоп, друг мой, стоп, обо мне позже. Поведай лучше, что с тобой-то стряслось? Поседел как лунь, как старик сгорбился, людей чураешься, в стороне от общего костра сидишь. Расскажи мне про горе своё горькое, — улыбка на лице Андрея, вызванная нашей встречей, пропала. В глазах вновь появились слезы, и он, кусая губы и прерываясь, чтобы проглотить то и дело подступавший к горлу комок, начал рассказывать.

Оказалось, эту историю, рассказанную другими лицами, я уже слышал. Слышал я и про зверства оркские и про женщин оркских, в отместку порубленных, только не знал, что ратником тем, от зверств вражеских обезумевшим, Андрей был. Вот, стало быть, откуда его слёзы, а на голове седина. А между тем он продолжал рассказывать.

— Они мне и сейчас снятся, — ратник опустил голову на руки. — Николай Михайлович, скажите мне, разве может человек с таким грехом жить? Разве ему позволено?

— Андрей, друг мой, в этой жизни нам многое позволено, многое дано и многое не велено, но если душа твоя до сей поры болит, и ты не спишь ночами, значит, раскаяние твоё искреннее.