— Так ты ничего не знаешь?

Я отрицательно покачал головой.

— Горе — то на нас какое свалилось! Нет теперь уже в живых не Яги моей бабушки, ни Дракулы, князя Улук-ка-шенского, ни Августины, нашей принцессочки…

— Что??? — кажется, теперь моё сердце окончательно остановилось.

— На границах вновь война была, только наши-то управители с графом рассорились. Он один всему западному воинству противостоял, а сзади наши войска лагерем стояли, чтобы, значит, если в леса Росслании за спасением пойдёт — ему в спину ударить и не пустить. Вот он и бился до последнего. Да где уж там, разве против войска объединённого западного в одиночку устоишь? Полегли они все, никто не спасся. И Августина с бабушкой бесследно сгинули.

Он замолчал, давая мне осмыслить произошедшее. Я вскочил на ноги. Сердце давило неимоверной тяжестью, хотелось бежать и мстить. Мстить всем виновным в их гибели. Хотелось рыдать, но слёз не было. Я молчал.

— А вот про Кота-Баюна всё знаю! — с нарочитой весёлостью воскликнул Семёныч, пытаясь отвлечь меня от невесёлых раздумий. — Он сеансы зрелищные показывает, даже бывал однажды. Занимательная штуковина! Заходишь…

— Не надо, Семёныч, я нормально, — положив ему на плечо руку, сказал я. Он понимающе кивнул и уже без прежнего нарочитого энтузиазма продолжил:

— Больше-то я ничего не ведаю. Отцы Клементий да Иннокентий в розыске. Хулу на них служки государевы возвели напрасную, столь всего навесили, что теперь и не упомнишь. Одно точно знаю, сыскари Изенкранцевские их пытали (в смысле выпытывали), всё познать секрет пороха твоего чудодейственного хотели, но никто не сознался. Может, кто и признаться готов был бы, тока и сам не знал, а вот отец Клементий — тот кремень.

— Их пытали? — спросил я, чувствуя, как моё лицо покрывается мелкими капельками пота.

— Ну да, пытали, а что ж такого-то, всё одно, говорю ж тебе, не сознались.

— Но ведь как же они… как же они выдержали-то?

— Ой ли, сынок, чую я, не о том мы с тобой беседуем! Я ж тебе о том, что выпытывали, говорю, вопросы задавали, а те отвечать отказывались.

— И я о том же! — тут, кажется, до меня начало доходить. — Семёнович, пытали — это в смысле выпытывали? Вопросы задавали, то есть, да? — Семёныч кивнул. — А я — то думал…

— Да нет, что ты! Нынче у нас времена другие! Чтоб тебя в казематах королевских замордовали, то ни-ни, а вот ножичком в подворотне пырнуть, да голодом на свободе заморить — это пожалуйста, это слава богу. А ты, Николай, коль завтра уходить собрался, то вот тебе мой совет: ищи сперва тех, кто по поприметнее, кто на виду, а уже через них и про других может что проведаешь.

Совет — то был неплохой, но я им уже пользовался.

Вечер и ночь я у Семёныча пробыл, а когда от него в путь — дорогу отправился, к кузнецу знакомому заглянул. Слава богу, и меня помнил, да и благодарил за всякое. А я ему заказ сделал: идея у меня появилась преглупая. Острые иглы такие сделать, что вместо мин на тропе ставить. А то чёрт его знает, что со мной ещё в этом мире может случиться. Стало быть, было к тому в душе какое-то предчувствие. Обрисовал я кузнецу существо вопроса, схемку на золе набросал, тот кивнул, нахмурился, головой качнул неодобрительно, но глупых вопросов задавать не стал. Через час требуемое было готово. Предложенных за труд денег он не взял. А я, поблагодарив его, высыпал готовый заказ в котомку, вышел из кузницы и прогулочным шагом направился к городским воротам.

Лохмоград от Трёхмухинска ничем особенным не отличался, разве что огней побольше да роскошь вокруг немереная. С учётом разрухи, виденной мной в деревеньках да сёлах Россландских, выглядело это, по меньшей мере, кощунством.