— А я тебе тогда говорил и сейчас говорить буду: надо было соглашаться! — встрял в нашу беседу, казалось бы, только что дремавший Иннокентий. — Тока всё оптом брать: и земли, и злато, и прочее. Эх — хе — хе, не послушал ты меня, и теперь как две сиротиночки безродные из края в край бегаем, чужими именами прикрываемся, смертушки безвременной ищем.

— Это что ж так мрачно? — я вымученно улыбнулся.

— А ты не лыбься! — Иннокентий угрюмо посмотрел в мою сторону. — Тебя б столь раз стрелами калёными метили да отравами заморскими паивали, ты б, поди, не улыбался.

— Это правда? — на всякий случай поинтересовался я у вцепившегося в вилку Клементия.

— Да пару раз было, — с видимой неохотой отмахнулся тот, по-прежнему глядя вперёд мутными от бессонья глазами. Ворошить прошлое ему не хотелось. Будущее представлялось безрадостным. Первым начав рассказ, он всеми силами пытался отвертеться от его продолжения. Что ж, не будем приставать с расспросами. Придёт время — сам всё расскажет. А разговор шёл своим чередом.

— Да разве же при короле полноправном плохо жилось?! — тихо и даже как-то виновато произнёс отец Клементий. — Масла с икрой да заморских увеселений захотелось, вот и получили… Зато как звучало: низложен! Вот так и низложили. Да прости ты нас, господи! Рехформаторы… Тьфу… Потом, правда, опомнились и вновь на место возвернули, но что толку? Страна порушена, законы новые, король спит, Изенкранц правит, ничто не меняется.

— Да король — то сам во всём и виноват! Новых веяний ему захотелось, вот и навеяло, — святые отцы продолжали вводить меня в курс дела. — Кругом скопища искусов адовых, вечор по улицам не пройтись, срамота одна! Купцов более чем народу рабочего, и все, как один, заморской мануфактурой торг ведут, чародеев и тех словно моли повылетело. А вот Яга наша куда-то запропастилась. Дракула-то, мил наш друг, совсем сгинул, всё в княжестве сожжено, замок порушен. А последний год Яга вроде как у него жила, за сыном Августины нашей ухаживала. Может, вместе с ним и сгинула, а может, и жива осталась, только следов нигде не видно! — они рассказывали, а в моём сознании постепенно всплывали картины гибели маленького княжества. — Уж мы и по урочищам хаживали, и в тайном доме её бывали, а нет никого и следов не видно. Один дядько Леший жив — живёхонек, так и тот не ведает, где наша Тихоновна обретается. Про Георга, про Веленя тоже ничего не слыхать. А вот Семёныч — младшой остался, по-прежнему здесь же, в Лохмограде, живёт. Только изменился до неузнаваемости, цехов понастроил, в театры да бани хаживает. Ба-а-а-льшим человеком стал. Эх, Николай, Николай! Мы уж и тебя, грешным делом, оплакали, а жизнь — то, гляди, нас вновь свела так, что может и всех соберём. Вместе — то мы теперь кого хошь одолеть сможем, нам бы только меч твой найти! — Иннокентий уже давно замолчал, и теперь говорил лишь отец Клементий.

— Может и соберём, может и меч сыщется, — согласился я. — Там да сям поищем, глядишь, и найдём. Может, Яга нам какую — никакую весточку да оставила. Не верю я, что погибли они. Опять же, мёч-то мой нигде не проявился, значит, хранит кто-то. А сперва Георга поищем. Он — рыцарь, должен на виду быть, а в войске его нет.

— И где искать — то теперича будем, коли сам говорил, что ни в палатах царских, ни средь витязей Трёхмухинских да Лохмоградских его не сыскалось?

— Знать не там искали, — я не собирался сдаваться.