— Это куда ж ты один, без нас, собрался? — вышедший из своей комнаты отец Клементий погрозил мне пальцем. — Ишь, хитёр! Сам мир посмотреть хочет, а мы, значит, здесь, в глуши, оставайся. Не пойдёт! Хочешь — не хочешь, а мне кажется, что это стезя нас так ведёт. Как бы мы не хотели вырваться из круга бытия нашего, он всё одно заворачивает нас на прежний путь. Так что и идти нам вместе суждено. Правильно я говорю, брат мой?

— Воистину, воистину! — поспешно согласился Иннокентий, которому извечное беганье от облав уже порядком надоело. — И нам следует вкусить чистого воздуха и свежих впечатлений.

— Что ж, я не возражаю, — не стал сопротивляться я, — тогда вперёд!

— Это что ж, прям щас и выходить, не откушавши, не отзавтракавши? — на лице отца Клементия отразилась вся боль земли росской. Можно было бы ещё малость над ним поизгаляться, но я поспешил его успокоить.

— Нет, не сейчас, — на лице Клементия появилось выражение облегчения, словно он только что сбросил с плеч тяжёлую обузу, — и позавтракать успеем и пополдничать. Ближе к обеду пойдём, когда к городу караваны заморские подтянутся. В суматохе про нас, может, и не вспомнят.

— Наверняка! — согласились с моим мнением святые отцы.

Сказано — сделано. Пошли ближе к обеду и правильно сделали, ибо уже наутро число плакатов, знакомящих жителей с приметами моей личности, заметно увеличилось, к тому же их слегка подправили. И теперь разыскивался не просто подлый убийца и сумасшедший, а я, собственной персоной (чудом уцелевший и объявившийся), только с маленькой приписочкой для народа росского: тёмными силами околдованный и злу продавшийся. Если честно, то я так и не понял: что имелось в виду: околдованный я или продавшийся? Кроме того, предполагалось, что путешествую я совместно со своими сообщниками. Так что из города мы выходили поодиночке, и дабы не подвергать народ искушению, очень долго перед этим гримировались.

За воротами мы оказались уже ближе к вечеру и повернули свои стопы не туда, куда предполагали мои святоши, не к царству — государству оркову (ибо там осталось моё снаряжение), а в сторону, от него противоположную, в леса, где стояла избушка столь милой моему сердцу бабушки Яги. И как в сказках говорится, долго ли коротко, но миновали мы стороной восточной Трёхмухинск и вошли в лес.

Сначала мои спутники шли по моим следам в готовой покорности, но чем дальше мы углублялись в лесную чащу, тем беспокойнее становились выражения их лиц.

— Слышь, Никола, куда эт мы направились? — отец Клементий отодвинул посохом свесившуюся вниз ветку орешника и, переступив через сучок, смачно раздавил большущий красный мухоморище.

— К Матрёне Тихоновской избушке, — совершенно беззаботно ответил я, без остановки продолжая свой путь.

— А не заплутаем? — на всякий случай поинтересовался отец Иннокентий, шедший в замыкании.

— Не должны, — ответил я со всей присущей мне беззаботностью. Дома (в нашем мире) я неоднократно вычерчивал на бумаге карту Росслании, строил макеты знакомых мне мест, и вот теперь пришло время проверить мои выкладки на практике. В кармане моего маскхалата оказался абсолютно рабочий компас (последнее время у меня появилась шиза: я стал таскать их по две — три штуки, рассовывая по карманам и рюкзаку), и теперь я двигался по лесу, ориентируясь на его стрелку. Двигаясь по компасу, я не рассчитывал ни выиграть время, ни сохранить силы (по моему многолетнему опыту, хождение даже по извилистым и не слишком ровным дорогам гораздо быстрее и приятнее любого прямого пути по пересечённой местности).