— Не томи душу, изверг, соображай шибче! — Клементий доел свою похлёбку и, отставив миску в сторону, нервно мял свою кожаную шапчонку.

— Вот, вспомнил! — Илларион победно расправил грудь, словно только что свершил нечто великое. — Лекарь мне говорил, как пить дать, лекарь! Или не лекарь? — его спина вновь ссутулилась. — А, не, точно лекарь! Так и сказал: кто знает, может граф и не разбился вовсе, а впрямь бессмертным оказался. Мол, видел он его как-то. Лицо шрамами зарубцевавшимися покрыто, а походка и стать прежними остались и грусть на лице необычайная. Вот.

— А где? Где видел-то? — почти хором воскликнули мы, пододвигаясь поближе к Иллариону.

— А вот этого, хоть убей, не помню! Вы уж лекаря сыщите, он — то, поди, точно помнит. Я ж его тогда спросил, а не обознался ли ты? Он и ответил: "Разе — шь такого с кем спутаешь!"

Обрадованные таким поворотом дел мы отправились искать местного лекаря.

— Да я его и видел-то один раз-то всего! — ни в какую не хотел сознаваться в собственных словах скукожившийся под нашими взглядами лекарь. — Это когда после победы великой войска через город парадом проезжали — проходили, он тогда ещё своего коня за узду вёл, ранен коник-то был.

— Темнишь ты, доктор, как пить дать темнишь! Я ведь и обидеться могу. Меча-то у меня волшебного с собой нет, — я незаметно подмигнул стоявшему сбоку Клементию, — зато кинжал острый найдётся. Я ведь не только спасать людей мастер, но и кое-что похуже умею!

Видя мою решительность, добрый доктор посерел лицом и поспешно принялся рассказывать.

— Не хотел я говорить, не хотел, но вот тебе святая Виктория, не со зла это! — на его лбу выступили крупные капли пота. — Я ж, ох ты, боже ты мой, как вашу троицу углядел, так и понял, быть переменам. А коли теперь Дракулу сыщите, то уж наверняка заварухе случиться. Не люблю я смутное время, сколь живу, а оно всё не кончается…

— Не томи душу, изверг, говори, где видел Дракулу?

— В городе он, — нехотя ответил совсем скисший лекарь. — Пару раз мне на пути попадался, а у меня глаз намётанный, один раз увидел — всю жизнь помнить буду. Вот и вас ещё вчера заприметил, но думал, может, обойдётся?! Не обошлось… Одет он бедно, по — нищенски, говорит по-простому и по бранному, словно и не граф он вовсе, а голь перекатная, безродная. В купечьих рядах день-деньской ошивается, да по кабакам ночлежным судьбину свою горькую в браге топит. Всё вам, как на духу, выложил, а теперь уходите! Не дай-то бог, прознают, кто ко мне наведывался, одними плетьми не отделаешься! Уходите. Хоть и нагнал ты, чужеземец, на меня страха, а теперь ещё больший страх гложет! Зря я тебе про графа поведал. Зря. И ты попусту сгинешь и государство нашенское за собой потянешь. Откажись от печалей своих ветреных, измени судьбу, покудова поворотить можно…

— Не тебе о судьбе моей заботиться! — бросил я, идя к выходу. — Бог даст — сдюжим! А что до народа росского да Трёхмухинского, то если всё как есть останется, но вскоре о нём даже в песнях не вспомнят.

Дверь, за нами взвизгнув петлями, закрылась, и на вбитые в столбы крючья с грохотом легла тяжёлая деревянная запорка.

— Куда ж теперь-то? Вечереет, чай! — поинтересовался отец Клементий, нахлобучивая на лоб шапку.