— Хочешь эля? — спросил Дракула, глядя на меня остекленевшими, ничего не видящими глазами. Я отрицательно помотал головой.

— А я выпью! — граф решительным движением поднёс кружку и опрокинул её содержимое в широко раскрывшийся рот. Я ожидал, что после этого его окончательно развезёт, но я ошибся. Наоборот, его взгляд стал осмысленным, и на лице появилось выражение тщательно скрываемой муки.

— А ведь я один спасся, вот! — лицо Дракулы мрачнело всё больше. — И впрямь бессмертным оказался. — Он натянуто улыбнулся и я, уже знающий перипетии этого "бессмертия", сделал умное лицо и приготовился слушать длинную, пьяную "авторскую" версию битвы, но вместо этого мысли графа повернули совсем в другую сторону. Хотя так и должно было быть. Битва — она оставляет лишь телесные раны, которые быстро зарубцовываются. Куда больней бьют и мучают всю оставшуюся жизнь раны душевные.

— Августиночку мою да сынишку малого в реке Стремнянке вороги потопили. Так вместе с Ягой и сгинули! — а вот это была для меня новость. Я — то всё гадал, куда бабуля наша запропастилась. Хоть и ждал я со дня на день подобного известия, хоть и готовился к худшему, а сердце всё одно стиснуло, словно железным обручем.

— Это я уж после узнал, — продолжал граф Дракула. — Король-то по суше заслоны поставил, чтобы моих людей в государство своё не пустить, вот мы их по реке и отправили, — увидев мой вопросительный взгляд, он снова тяжело вздохнул. — Да не только моих. Всех детей да женщин, у коих ребятки малые (бездетные да молодухи ни в какую из крепости уезжать не пожелали, в один ряд с мужьями да женихами встали, на равных бились) на байдарах утлых… В ночь… — чувствовалось, что ему тяжело говорить. Слёзы, копившиеся в груди, прямо — таки душили его, но на лице не появилось ни единой слезинки. — Думали, что проскочат, но не сладилось. То ли догляд какой орки на реке поставили, то ли случаем так получилося, но до деревни, что у озера, байдары доплыли в крови красные да стрелами утыканные. Говорят, тела потом две недели кряду вода речная притаскивала. Людские до орочьи. Детишки наши да женщины тоже кое — чему обученные были, да и Тихоновна, поди, не на раз с жизнью распрощалась. Искал я своих. Как на ноги встал — так и побрёл, всех расспрашивал, да оказалось, никому про них неизвестно, ни следа не осталось, ни могилочки. Пустил я по реке веночек из цветов лютиков, поплакал слезами горькими, да под чужой личиной в город подался. Хотел руки на себя наложить, чтоб скорей с кровиночками увидеться, да кто ж тогда веночек им по весне на могилке речной выложит? — он смолк, глядя куда-то в незримую для меня даль, и долго сидел в пустом оцепенении, затем сглотнул подступивший к горлу комок и продолжил свою печальную историю.

— И ведь всё пошло из-за тестя моего проклятущего! На курорты заграничные, к солнышку тёплому съездить захотелось, мир, видишь ли, посмотреть. Изенкранц-то всё ему быстро и обтяпал, растолковал, значит. Бароны — то они чего сперва от короля потребовали? Правильно! Что б, значит, всё как у них в государствах велось-правилось. Вот мой тесть и расстарался. Изенкранц сколь лет вокруг трона увивался, а тут вдруг поблазнилось. Прибамбас, поговаривают, после спохватился, да не тут-то было! Бросил вожжи на землю, кто ж их теперь тебе в руки даст?! Кто подобрал — тот и правит, "от имени твоего и по поручению".