— Чего позже, я сейчас знать хочу! — отец Клементий остался непреклонен.

— Ты вот что, святой отец, сейчас с глупостями всякими к Колюшке не приставай! — пришла ко мне на помощь Баба-Яга. — Ты лучше отвечай: как-то тебе мысля про чародея заморского в голову пришла?

— Дак ить, значит, кто ж окромя чародея заморского нам пакости чинить посмеет? Своего-то, поди, ты б уже изыскала да какую — никакую управу на него придумала!

— Ишь, каков, а? — Яга кивнула в сторону священника. — Управу нашла, говоришь?! Мож быть и нашла… Да-а… — Яга покачала головой из стороны в сторону. — А чародей — то и впрямь заморский. Наших-то, как вам помнится, совсем почти извели, некому с ним силой тягаться. Пробовала я и на него управу сыскать, да не тут-то было. Нет его нигде и следов его даже нету. И гаданья пробовала, и кристаллы чёрные по земле бросала, всё одно нет. Будто и не было вовсе, а письмо то живой рукой писано. А вот почему он сам письмо писал, никак в толк не возьму. Это же какой след оставленный? Странно всё это.

— Так что ж получается, того мага и на земле нет, коль его и следов не сыщется?

— Это почему же? Есть он, как не быть, только… — Яга снова бросила на четыре стороны охранительный знак и перешла на едва слышимый шёпот, — круг него ещё большая магия витает, словно сполох чёрный со всех сторон окутывает, во времени и месте теряет. Будто есть он, и нет его одновременно. Странно, как есть странно. Оттого и страшно становится, что познать сущность его не получается. Непознаваемая она у него.

— Ну, это мы его ещё познаем! Придёт время — и голову на предмет прочности прощупаем! — отец Клементий помахал в воздухе своим пудовым посохом. Впереди спрятанная средь густых ёлок показалась приземистая избушка.

— И оторвём нафик! — вставил своё слово заметно оживившийся при виде близкого жилья отец Иннокентий. До того во время всего пути он помалкивал и лишь нервно поглядывал по сторонам.

"Оторвём, как же, как бы самим не поотрывали!" — довольно пессимистично подумал я, но выражать свои мысли вслух не решился. Мы подошли к избушке и вошли в приветливо распахнувшиеся двери.

— А что ж с Судьбоносным-то стало? — глядя на стоявший в уголке молчаливый кусок тёмной стали, я с трудом признал в нём моего болтливого лупоглазого Перста.

— Замолчал он. Как ты ушёл, так он и замолчал, будто умер. Глазик закрыл и умолкнул, — Баба-Яга вытерла уголком платочка набежавшую слезинку. — Я ж о нём, старая, как о человеке думаю. А ить какой озорник был! — Яга покачала головой. — Любо-дорого. Бывало, как скажет…

— Да уж скорее сказанёт, а не скажет, — не выдержав, перебил я её страдания. Моё внутренне чувство не разделяло бабулиной грусти. Что-то подсказывало, что Судьбоносный нам ещё и не таких баек порассказывает! Если уж он сотни лет в склепе пролежал — и никакого урона здоровью, то каких-то пять-шесть лет для него чепуха и подавно. Я решил взять быка за рога. — Эй, ты, лежебока, кончай из себя музейную редкость изображать! Хозяин пришёл, кони храпят, труба зовет, кровь льётся…

— Ну, Михалыч, ты даёшь! — вместо приветствия сказал Перст и, не мигая, вперился в меня своим глазом. — Орёшь, как баран нерезаный, а сам пропустил самое интересное!

— Погоди, ты неправ! Самое интересное только начинается, — ответил стоявший позади меня отец Клементий.

— Вот те крест? — мне показалось, что меч даже подался вперёд.

— Крестись — не крестись, но мы вновь призваны вершить судьбы мира.