Артур не жалел. Во всем есть смысл, просто смысл этот не доступен смертному. И надо принимать как должное то, с чем ты не в силах поспорить. Но тяжело, очень тяжело и страшно знать, что внутри, как клубок гадюк, как крысиное гнездо, копошится что‑то. Мерзкое, живое, непонятное. И очень трудно поверить в то, что когда‑нибудь... очень скоро... оно заставит убивать. Как поверить? Ведь не может человек действовать против своей воли.

Все верно, не может. Если – против. А если нет? Если желания и помыслы человека становятся схожими с помыслами змеиного клубка?

Галеш. Менестрель! Если б хотел погубить, и то не нашел бы слов лучше. А он ведь от души, от всего сердца советовал: ищи, Артур, ищи бывшего владыку, гони его, как зверя, заставь его забиться в самую темную, самую гадкую нору и не позволяй выползать оттуда даже изредка, даже в самую темную и ненастную ночь. И не убивай.

Как просто все выходит: не убьешь, и даст бог, чужая сила не вытеснит твою душу.

Как хорошо для всех: чужак, пришедший уничтожить Единую Землю, не сможет попасть сюда.

Какое облегчение для тебя, брат Артур, – остаться собой.

Да только Пречистая сказала: «Спаси его!».

А сила, чужая, мерзкая до тошноты уже сейчас бежит по жилам. И сила эта не от Черного меча – это гнилое дыхание бывшего митрополита. Владыка разлагается заживо, а Артур словно притянут к нему незримыми и прочными путами. Лицом к лицу. Хочешь не хочешь – дыши гнилью, сэр рыцарь. Дыши, другого воздуха тебе не будет.

Или убей.

Убьешь, и душу твою сожрет Черный меч.

Не убьешь – сгниешь заживо.

Мы идем вдоль уюта и страха, что скрыты

В пропорциях кровель и стен

Геометрия слова ломает симметрию

Плоскости рук и колен.

А сомненья и смерть – это ладан над дымным костром

Все будет после,

Все будет после, а пока мы идем.

Пряный запах полудня, как дым сигарет.

Тех, кто может отбрасывать тень,

Можно знать, но не думать об этом.

Пока не закончится длящийся день,

А суды и кресты, и расклады – все будет потом,

Все будет после,

Все будет после, а пока мы идем.

Альберт в безопасности. С ним не случится больше ничего плохого. И за это нужно без устали благодарить Господа. Альберт жив. Это самое главное, что он жив, и будет жить, и... очень хочется верить, что он тоже не жалеет. Не тоскует. Не оглядывается мысленно, как раньше, ожидая увидеть за спиной... Нет, это младший был за спиной. Артур – впереди. Значит, Альберту и оглядываться не нужно, он и так видит: нет никого впереди. Он хороший маг. Очень сильный. И умелый. И умный, хоть совсем еще маленький. Альберт не наделает никаких опасных глупостей, а даже если захочет – Флейтист не позволит ему.

... И каяться не в чем. Самый страшный грех – убийство – простила Пречистая Дева, прочее же... Никто не скажет, в чем виновен ты, рыцарь для особых поручений, а что помимо твоей воли случилось и с тобой и с Альбертом. Никто. И спросить не у кого.

Приняв решение ехать на Триглав, Артур заглянул в свою душу и увидел то, чего следовало ожидать: увидел, что хочет умереть. Честно и чисто. Когда Пречистая встретит его на Небесах, она, наверное, скажет укоризненно:

– Ты все‑таки отступил, мой рыцарь.

И возразить будет нечего. Однако что еще он может сейчас сделать?

Уйти. Уйти совсем. Отрешиться от земных дел. И спастись. Спасение в том, чтобы поступать как должно и принимать все, что будет. Должно молиться в уединении, молиться об Альберте, о владыке Адаме, о его сестре, о бедной, запутавшейся в собственных желаниях Ветке – обо всех людях в Долине.