Пробка выскочила из бутылки с таким же звучным хлопком, как удар первого, а потом и второго грузовика по висевшему телу Эда.

Музыка. Тяжелый металл.

Отец наконец посмотрел на него:

– Значит, вот для чего ты ушел. Для того, чтоб совершить убийство. Надо было остаться, Джек. Надо было прийти ко мне. Я бы тебе помог. Не пришлось бы жить с чувством такой вины столько лет.

– Вины? – переспросил Джек, наливая бокалы. – Я за собой никакой вины не чувствую. В чем моя вина? Никакой вины, никакого раскаяния. Если б вернулся тот вечер, сделал бы то же самое.

– Почему тогда, скажи на милость, ты исчез без следа?

Он пожал плечами:

– Ждешь пространного, обдуманного, выстраданного душой ответа? У меня его нет. В тот момент показалось, так надо. С маминой смертью весь мир стал другим, незнакомым, чужим, все мне стало противно, хотелось уйти. Я ушел. Конец истории.

– А тот самый подонок Эд... Почему ты не обратился в полицию?

– Я так не работаю.

Том прищурился:

– Не работаешь? Что это значит?

В эту тему углубляться не хочется.

– Потому что его взяли бы, потом выпустили под залог, предъявив обвинение в халатном обращении с грузом.

– Ты преувеличиваешь. Ему пришлось бы нелегко.

– "Нелегко" недостаточно. Он заслуживал смерти.

– И поэтому ты убил его.

Джек кивнул, хлебнул вина.

Отец всплеснул руками:

– Ты вообще подумал, что с тобой могло случиться? Вдруг тебя кто‑то увидел бы? Вдруг поймали бы?

Он открыл было рот, чтоб ответить, но что‑то в отцовских словах и тоне остановило его. Кажется... его больше тревожат возможные последствия для убийцы, чем само убийство. Где же бешеный гнев, где типичное для представителя среднего класса отвращение к сознательному убийству?

– Папа, скажи, что тебе не хотелось бы его смерти.

Том закрыл глаза рукой, губы его дрожали, Джек ждал, что он сейчас заплачет.

Положил руку ему на плечо.

– Я не должен был тебе рассказывать.

Отец взглянул на него полными слез глазами:

– Не должен? Лучше бы сразу сказал! Я пятнадцать лет думаю, что он еще где‑то ходит, безымянный неизвестный призрак, который никогда не попадется мне в руки. Ты даже не представляешь, сколько ночей я пролежал без сна, воображая, будто задушил его насмерть!..

Джек не сумел скрыть изумление.

– Я думал, ты ужаснешься, узнав, что я сделал.

– Было ужасно не видеть тебя столько лет. Даже если бы тебя поймали, можно было б сослаться на временное умопомешательство или что‑нибудь в том же роде, отделаться коротким сроком. Я, по крайней мере, знал бы, где ты находишься, мог бы тебя навещать.

– Для тебя, может быть, было бы лучше.

Отсидка в тюрьме, даже краткая... Немыслимо.

– Извини. Я что‑то плохо соображаю.

Джек до сих пор ушам своим не верил.

– Я убил человека, и ты с этим согласен?

– Насчет этого человека согласен. Более чем согласен. Я... – отец протянул к нему руки, – горжусь тобой.

Ничего себе.

Джек не любил обниматься, но приник к нему, мысленно повторяя: гордишься? Гордишься? Господи Иисусе, как я мог в нем так ошибаться?

Снова вспомнились сказанные в первый день слова Ани:

Поверь, малыш, ты многого не знаешь о своем отце.

Они разомкнули объятия.

– Если б я знал, что ты к этому так отнесешься, позвал бы на помощь. Она мне не помешала бы. И ты что‑нибудь сделал бы, не дожидаясь, пока полиция за тебя это сделает.

Том возмутился:

– Откуда ты знаешь, что я ничего не сделал? Откуда ты знаешь, что я не сидел с ружьем в кустах у переезда, следя, не попытается ли кто‑нибудь снова это проделать?

Джек сдержал смешок, но от улыбки не удержался.