– Нет. Так надо. Поэтому меня сюда позвали. Я думала, что лагуна говорит со мной, требуя жертв, оказалось, что нет. Это были огни или те, кто живет среди них.

– Ложись, хватит болтать.

– Нет. – Семели оттолкнула его. – Разве не понимаешь? Меня нарочно привели сюда, в это место, в это время, чтобы я узнала свое Настоящее Имя. Теперь я его знаю и буду носить. – Она встала, глядя на огни, еще сверкавшие в дыре в ранних утренних сумерках. – Грядут большие перемены, Люк, и я буду в этом участвовать, находясь в самом центре событий. Если ты вместе с другими членами клана присоединишься ко мне, то настанет наш день. Да, Люк, придет великий день.

– Семели...

– Говорю тебе, я больше не Семели. С этой минуты зови меня...

Имя замерло у нее на губах. Ясно – Настоящее Имя нельзя никому называть. Оно предназначено исключительно для нее и для самых близких людей. Люк близкий, но не настолько. Пожалуй, особенному мужчине по имени Джек можно сказать, хотя не сейчас. Пусть сначала докажет, что он того стоит.

– Как тебя называть? – спросил Люк.

– Семели.

Он вытаращил на нее глаза:

– Ты ж только что сказала...

– Теперь передумала. Сама для себя сменю имя, а ты зови меня по‑прежнему. У нас еда есть какая‑нибудь?

Люк встал:

– Пойду к костру, посмотрю.

Как только он ушел, Семели вышла на палубу, посмотрела на звезды.

– Расалом, – проговорила она, наслаждаясь раскатистым звучанием. – Расалом.

2

Человек – больше чем человек – открыл в темноте глаза.

Имя... кто‑то произнес его имя. Не одно из многих, которыми он пользовался в разных обличьях для разных целей. Настоящее Имя.

Он наслаждался физическими страданиями девочки‑подростка по имени Сюзанна и моральным разложением мучившей ее семьи.

Бедняжка Сюзанна уже одиннадцать дней была прикована цепью к стене этого коннектикутского дома с другой стороны. Ее насиловали и развращали, подвергали невыносимым пыткам и мукам. Рассудок не выдержал. Она больше не реагировала. Она умирала. Мозг не работал, выполняя лишь самые необходимые функции. Она даже не чувствовала, как в бедро ей вкручивают штопор.

Особенное наслаждение доставлял тот, кто его вкручивал, – восьмилетний мальчик. Ибо этого человека – больше чем человека – питали не только боль и страдания, но и нравственная деградация.

Он возвращался к этому дому, купаясь в янтарном свете юной, безвременно угасавшей жизни.

Но вот все пропало, дивный свет померк, задутый нараставшим гневом и – надо признать – беспокойством.

Кто‑то назвал его Настоящее Имя.

Кто? Здесь имя знают лишь двое: тот, кто хочет услышать, и тот, кто не смеет произнести.

Вот! Опять!

Зачем? Его кто‑то зовет? Нет. На сей раз чувствуется, что кто‑то не просто называет Истинное Имя, а хочет присвоить.

Гнев расцвел в душе ярко‑красной розой. Это недопустимо!

Откуда оно донеслось? Он встал на ноги, описал широкий круг – раз, другой, – остановился. Имя звучит оттуда... с юга. Надо найти нечестивого узурпатора.

Все планы гладко движутся к завершению. Через столько веков, тысячелетий, эпох цель все ближе и ближе. Не пройдет и двух лет, настанет его час, минута, время – с помощью тех, кто знает, что он и есть Тот Самый.

И вдруг кто‑то присваивает себе Настоящее Имя...

Никогда!

Человек – больше чем человек – зашагал прочь от дома в рассеивающейся темноте. Нельзя терять ни минуты. Надо немедленно отправляться на юг, отыскать произнесшие Истинное Имя губы, закрыть их навсегда.