Теперь надо придумывать другой план.

Посадив жабу на переднюю скамью, где та распласталась, глядя на нее большими черными глазами, Семели инстинктивно поднесла к груди руку...

...и окаменела. Где? Где они?

Вспомнила, как шнурок оборвался в палате. Прогоняя страх, сообразила, что сунула его в карман.

Порылась в другом кармане формы и с облегченным вздохом нащупала тонкий шнурок. Вытащила, надеясь увидеть пару раковин униониды, которые носила на шее, и охнула, видя только одну.

– В чем дело? – спросил Люк.

Она не ответила, схватив форму, обшаривая оба кармана.

– Ох, нет! Пропала...

– Что пропало?

– Одна раковина...

– Посмотри под ногами. Может, выпала, когда ты переодевалась.

Семели принялась ощупывать скользкое дно, на дюйм залитое водой.

– Пропала! – панически прокричала она. – Ох, Люк, что я теперь буду делать? Она мне нужна!

Эти раковины Семели носила с двенадцати лет. Незабываемое событие. Мать повезла ее на похороны отца. Тогда она его впервые увидела... по крайней мере, в сознательном возрасте. Он ушел от мамы, когда Семели была еще младенцем, вскоре после переезда в Таллахасси. Отец был индейцем микасуки, изгнанным из племени по неизвестной маме причине. Она познакомилась с ним у лагуны, вокруг которой селилось множество бежавшего из других мест народу, и вскоре после рождения дочки они втроем оттуда уехали вместе со всеми прочими.

Отец, вернее, мужчина, разбивший жизнь мамы, был убит в драке в баре. Кто‑то из родственников микасуки решил устроить ему достойные индейские проводы, пригласив жену и ребенка.

Семели даже смотреть на мертвеца боялась, поэтому пятилась, держась как можно дальше от трупа. За день до похорон у нее впервые начались месячные, тошнота и усталость осложняли дело. И тут она заметила старую индианку в расшитом бисером одеянии, пристально смотревшую на нее с другой стороны комнаты. Морщинистая, с черными птичьими глазками и такими же волосами, как у Семели. Помнится, старуха подошла, принюхалась. Семели испуганно и смущенно отпрянула. Может быть, выделения пахнут?

Старуха кивнула, обнажив десны в беззубой улыбке.

– Обожди здесь, детка, – шепнула она. – Я тебе кое‑что принесу.

И исчезла. Семели надеялась, что навсегда, но старуха вернулась. Принесла две черные раковины униониды, просверленные у створки и надетые на кожаный шнурок.

Старуха взяла ее за руку, разжала крепко стиснутые пальцы, положила раковины на ладонь.

– Ты обладаешь прозрением, девочка. Только без этого ничего не получится. Возьми и береги хорошенько. Всегда держи при себе. Когда придет время, а оно придет очень скоро, они тебе понадобятся.

И ушла.

Сначала Семели решила их выбросить, а потом передумала. Ей никто никогда ничего не дарил, поэтому она сберегла раковины. Не поняла, о каком «прозрении» говорила старуха, но почувствовала себя особенной. До той минуты не было никаких оснований так думать. Что касается «прозрения», возможно, когда‑нибудь станет ясно, что это значит.

И однажды стало ясно. После чего жизнь полностью переменилась.

– Ну‑ка, успокойся, Семели, – сказал Люк. – Где‑нибудь отыщется. Выронила, наверно, в фургоне. Найдем.

– Обязательно надо найти!

Раковины необходимы для колдовства. Она их носила на шее, всегда при себе. А теперь...

Раковины спасли ей жизнь... вернее, не позволили с собой покончить.

В майский вторник, когда ей шел шестнадцатый год, на нее вдруг обрушились все мыслимые несчастья. Вечером в понедельник испробовала новую краску для волос. Раньше ничего не помогало, краска просто стекала с головы, как вода с воска.