Он мысленно вернулся в собственное детство. Родился во время Великой депрессии в семье фермера‑овощевода под Кэмденом, который и до экономической катастрофы, и после еле сводил концы с концами. У них всегда была хотя бы еда на столе, пусть даже только собственноручно собранные овощи.

Отец Тома застал Первую мировую войну, к началу Второй был уже староват для призыва, что не остановило его от попытки записаться в добровольцы, услышав, что японцы натворили в Пёрл‑Харбор. Том в то время страшно боялся вскоре увидеть бешено бегущие по американским улицам орды желтолицых людей. Читал в конце тридцатых в позаимствованных у школьного приятеля журналах «Оперейтор‑5» многочисленные сценарии подобного развития событий.

Отца в добровольцы не взяли, японцы не ступили ногой на землю Северной Америки. Страхи оказались напрасными.

Когда Тому стукнуло восемнадцать, денег на колледж не было. Он хорошо закончил среднюю школу, однако не настолько, чтобы получить стипендию. Поэтому пошел в армию. Время было мирное, армия казалась вполне надежным местом: заработаешь немного денег, по возможности скопишь, может, мир между делом посмотришь. Самое главное – она дает шанс выбраться с фермы.

Через год он действительно повидал мир. Отправился в Японию, потом в Южную Корею, участвуя в «полицейской операции» ООН. Прошел с боями от солнечного Сеула до ледяных гор Северной Кореи, где стал очевидцем смертоносных налетов красных китайцев. С тех пор много лет просыпался в поту, содрогаясь от воспоминаний. Кошмары, по крайней мере, снились ему живому, в отличие от многих сослуживцев, вернувшихся домой в гробах.

В Штатах нашел дневную работу, поступил в вечернюю школу, воспользовавшись «солдатским биллем о правах»[35], получил диплом бухгалтера, а вскоре и квалификацию ревизора. Начал работать в фирме «Прайс уотерхаус», где и прослужил до конца. Сумел обеспечить жену и детей всем, чего ему не мог дать отец. Самое главное – дал детям высшее образование. Том‑младший и милая Кейт отлично им воспользовались. В результате в семье появились юрист и врач.

А Джек...

Объект его раздумий сел в кресло напротив.

– Папа, можно тебя кое о чем спросить?

– Ну конечно.

– Как ты в такое время оказался на проселочной дороге?

Том едва не ответил, что это его не касается, но прикусил язык. Надо спрятать гнев, забыть прошлое, радоваться настоящему.

Получится ли? Следует постараться.

– Просто ехал. Плохо сплю в последнее время. Лежу в постели с закрытыми глазами, а сон не идет.

Говорят, не можешь заснуть, не лежи, поэтому решил проехаться.

– И что делал?

– Да ничего. Много раз останавливался, сидел на капоте, на небо смотрел. Не поверишь, Джек, ночью можно колесить по тем самым дорогам и ни души не встретить. Останавливаешь машину, выключаешь фары, выходишь, над головой звезды, каких я никогда не видел, только в детстве в Джерси, воздух такой чистый, что Млечный Путь виден. Дух захватывает.

– Всегда ездишь одной дорогой?

– Почти. Не так‑то тут много дорог на выбор.

– Значит, маршрут постоянный.

– Наверно. Почему ты спрашиваешь?

Джек сделал глоток из бутылки.

– Пытаюсь сложить вместе кое‑какие кусочки. Если там никто не ездит, ты останавливаешься перед знаками «стоп»?

– Разумеется. Может быть, смысла нет, но... Наверно, по привычке. Вдобавок я никуда не еду, поэтому не тороплюсь.

– Копы думают, будто ты проскочил знак и на тебя налетела машина, мчавшаяся по Южной дороге. Какая‑то большая машина.

Том покачал головой:

– Хотелось бы вспомнить.

Его бесконечно мучил выпавший кусок жизни – важный кусок, из‑за которого он несколько дней пролежал в коме.